Византийский Ковчег | Откуда приходят сказки

Сол-не-вилл – особенный мир. Его населяют образы, единственное стремление которых – обрести реальное воплощение. Иногда его ещё называют миром фантазий, но это не совсем точно. Фантазии обычно создаются чьим-то воображением, а обитатели Сол-не-вилла – наоборот, способны в чужое воображение проникать. И, устроившись в сознании разумного существа, прилагают все усилия, чтобы обрести форму. Больше всего они любят картины, здания, скульптуры, чёткое и конкретное изображение предмета. Немного меньше – тексты, те воплощают их более расплывчато. И на последнем месте – музыка, вещь слишком абстрактная, её предпочитают настроения и эмоции.

 

За возможность воплотиться образы способны на многое. Обычно они используют  свои немногие способности, проникая в сознание спящих, так проще всего. Иногда – «осеняют» сознание бодрствующих. И совсем редко проникают в реальность, замирая на какое-то мгновение, в надежде быть увиденными и запечатлёнными.

Образ под звукосочетанием «Арджина» не был способен на подобное. Лишь пару раз ему удалось проникнуть в чей-то сон, и хозяева снов даже не вспомнили о нём наутро, настолько он был слабеньким. Арджине предстояло вечность провести в Сол-не-вилле без каких-либо шансов воплотиться. А в конце и вовсе раствориться, уйдя в небытие. Ведь даже вечность – это тоже образ определённого – пусть и долгого – количества времени.

Арджине вечности оставалось немного. Слишком уж слабым был образ, неспособный даже на долю секунды принять хоть какое-то подобие формы. Оставалось смириться. Немного поднакопленной энергии позволяло продержаться пару лишних мгновений вечности – или истратить всё в последней попытке пробиться в спящее сознание и закрепиться в нём.

Образ уже давно раздумывал, как же поступить. Истратить последние крохи в один миг в возможно – скорее всего! – бесплодном рывке – или же просуществовать, постепенно тая, ещё какое-то время?

Казалось бы, раздумывать нет смысла: что страшнее бессмысленного медленного угасания? Но Арджина боялась. Да, образам свойственны лишь отголоски эмоций, но много ли нужно тому, кто сам даже не тень, а отблеск тени? Страх перед исчезновением переполнял её, мешая использовать последний шанс. Ведь лучше существовать хоть в виде невоплощённого образа, чем полностью исчезнуть в один миг. А единственная попытка, предсказуемо неудачная, грозила ей именно этим – полным исчезновением.

Она не замечала, как трансформируется. Превращается из расплывчатого образа в сгусток страха. Такое иногда, очень-очень редко, тоже случалось – образы перерождались в эмоции, обычно отрицательные. И подсказать ей, что происходит, было некому, ведь образы – не люди. Их взаимодействие – это мимолётное сплетение, быстро распадающееся и формирующее новые связи, готовые в тот же миг распасться.

Трансформация шла медленно, и от того совершенно незаметно. Арджина не осознавала, как её существование становится её же гибелью. Впрочем, если бы и заметила, решила бы, что лучше существовать эмоцией, чем окончательно раствориться.

В какой момент всё изменилось? Арджина не знала. Просто осознала, что она уже не тот нежный образ, который существовал сколько-то вечности назад. В ней стали преобладать страх и порождённая им злость, ощущение тепла сменилось ощущением ненависти к остальным, более удачным образам.

Проще всего было оставить всё как есть. Перерождение штука неприятная, но позволяющая жить. Пусть плохо, невоплощённо – но всё-таки существовать. И получать отклик от мира людей: эмоции воспринимались ими намного ярче, чем образы.

Арждина задумалась, если можно передать её ощущения таким простым словом. Скорее, это было калейдоскопом обрывков неясных осознаний. И из них наиболее ясным становилось одно-единственное: перерождение – та же смерть. Ведь Арджина, её суть, её образ, исчезнет, вместо неё появится нечто другое. Тусклое угасание – и то милосерднее.

И, не раздумывая больше, Арджина ринулась в ближайшее сознание. Она вложила все последние силы, чтобы пробиться в незнакомый суховато-рациональный, чуждый излишней образности, разум. Лучше исчезнуть так, что-то сделав, яркой звездой, чем просто растаять – то ли была, а то ли нет, билось в ней. А страх... Главное, самой не стать страхом.

 

Анатолий Сергеевич растеряно потряс головой, просыпаясь. Что-то ему снилось, такое… странное. Очень нежное – и очень отважное. Странное ощущение, даже скорее, образ… О чём он и поведал за завтраком жене.

-А подробнее? – жена не заинтересовалась. Вопрос задала старшая дочь – подросток, написавшая уже десятка два рассказов.

-Даша, как подробнее? – развёл руками отец. – Говорю ведь, нечто едва ощутимое. Смутный такой образ...

-Ну паааап, – простонала Даша.

И, неуклюже подбирая слова, уже пожалевший, что заговорил на эту тему, Анатолий Сергеевич принялся объяснять, с каждым словом запутываясь всё больше.

-Дашка! – не выдержал он в конце концов. – Кто у нас писатель? Сама и придумывай, не мучь старенького папу.

Настя, младшая из Мошкиных, громко захихикала. Не тянул поджарый молодой мужчина на «старенького папу».

-Ага, – поддержала она его, – давай, придумывай.

Даша насупилась и обиженно отвернулась. Но в голове уже крутилось нечто такое...

«Жила-была одна роза, – вывела она в тетради, стоило закончиться завтраку. – Звали её… – тут Даша призадумалась, грызя кончик ручки. И откуда-то извне пришло имя. –  Арджина».

И воплотившийся в алом цветке образ обрёл вечность.

 

© Матыцына П.А., текст, 2017