...Скажите, ненавидите ли вы скамейки так, как ненавижу их я? Обычные типовые скамейки из железного сварного каркаса, с кое-как набитыми поверху деревянными дощечками — типовые уродины, что торчат возле подъездов типовых домов-многоэтажек?

Пожалуй, нет. Не ненавидите да и не понимаете, как можно невзлюбить что-то безобидное и неодушевлённое, тем более предназначенное для отдыха усталых людей... Это потому лишь, что окна вашей квартиры выходят не во двор, где акустика как в Колизее. И вообще у вашего подъезда скамейки нету: её давным-давно украли и продали на лом. Вы — счастливые люди, поверьте!

Скамейка, о! У древних китайцев была пытка водой, когда на голову несчастному круглосуточно капала ледяная вода; у нынешних жителей городов эту пытку заменяет простая неказистая скамейка под окном...

Час дворника.

В этот ранний утренний час усердный дворник громко метёт метлой, пугая голодных кошек, что ревизируют мусорный бак (он, бак, кстати, тоже сейчас под окном — заботливо выкачен ещё с вечера из своей потаённой кладовой для мусоросборной машины, что вскоре приедет и начнёт с надсадным рёвом пересыпать из того бака всякий хлам в своё механическое нутро, заодно пережёвывая тот хлам громыхающим прессом... Впрочем, речь сейчас не о мусоре. Хотя вони от него преизрядно!). Дворник метёт, метёт... доходит до скамейки и обнаруживает спящего на ней бомжа, что пару часов тому назад наконец-то смог здесь прикорнуть. Начинается бурный диалог... очень бурный! Тихое ароматное — от мусора — утро оглашается дикими воплями, в которых иногда звучат и разрешённые к нечастому употреблению (в определённого сорта книгах) интимные слова, то есть всякие «жопы» и «гандоны». Но — очень иногда. Остальные слова для использования в художественной литературе не рекомендуются.

Диалог становится всё заводней и веселей... наконец побеждает метла, орудие всенародной чистоты, и бомж, почёсывая спину, убегает искать другую скамейку в другом дворе.

Час школьника.

Потом в чисто подметённый двор из всех подъездов выбегают школьники, спешащие на уроки; останавливаясь на минуту возле скамейки — кто посмотреть, не забыл ли он положить в портфель решебник для контрольной, кто — товар для продажи в классе (всякие покемоны-шмокемоны, жвачки и развлекательные журнальчики), они весело обмениваются теми же словами, которыми недавно обстреливали друг друга дворник и бомж.

Звонкие голоса весело матерящихся детей слышны на удивление чисто; решив свои деловые вопросы, младшеклассники бегут дальше, в школу, где их учат типа высокому и типа вечному. Типа литературе, например.

Час зомби.

Чуть погодя к скамейке начинают стягиваться зомби — самоходные пенсионеры из числа тех, кто ещё не вымер и фиг от них того подарка дождёшься. Начинается монотонное гундение и бубнение ни о чём — громкое и неразборчивое, равномерное и напрягающее как прощальный марш Шопена. И этот стон, что у них беседой зовётся, тянется весь долгий, долгий, долгий день, до вечернего часа школьников, что возвращаются из родного учебного заведения — тихие, подравшиеся и наматерившиеся там всласть, нынче усталые и довольные.

Час перемирия.

Сладостный, тихий час! Когда зомби кормят внуков-школьников, когда дворник спит у себя дома, напившись допьяна водки, а беспризорные алкоголики пока что ищут деньги на очередную выпивку... Никого и ничего! Только вечно голодные кошки копошатся в пустом мусорном баке, злобно мяукая по поводу его пустоты; да откуда-то издалека, на высокой звенящей ноте, доносится нежный, смягчённый расстоянием мат строителей с соседней стройки.

Пуста скамейка, сиротлива...

Но это ненадолго.

Час алкаша.

Чу! Стемнело — звёзды на небе, рожок месяца выполз из-за корпуса недостроенной многоэтажки; ангел пролетел, чистый, сука, как слеза... Наступил добрый, тихий вечер.

И по темноте, осторожно позвякивая бутылками и стаканами, к такой уютной, скрытой кронами деревьев и неосвещённой скамейке сползаются алкаши, нашедшие-таки где-то денег. Разливают по первой, смачно кряхтят и начинается неторопливый, несуетной разговор. Хороший, задушевный разговор, пока что негромкий, но с обязательной ненормативной лексикой. С каждым стаканом... с каждой бутылкой разговор становится всё громче: не надо и прислушиваться, чтобы быть в курсе всех алкашеских дел — кто с кем пил, кто где блевал, кто у кого спёр деньги, кто кому не долил и что из этого вышло. Изредка говорят о футболе, ещё реже о женщинах — в этом коллективе разговоры подобного рода считаются дурным тоном: не для того ж здесь собрались!..

Водка допита, теперь можно чуток поорать от избытка чувств — неважно о чём, главное — поорать. Известив всех, что им уже хорошо, алкаши уходят из темноты в темноту, качаясь и глухо мыча как раненые воины, травмированные на великой, никогда не кончающейся битве.

Но на смену им сползается другая партия специалистов выпивки без закуски, алчущая, пока что тихая и несуетливая...

Потом — другая...

Час весёлых девиц.

Глухая ночь. Совсем глухая, часа три. В это время, говоря словами известного барда: «дремлет сладко замороченный народ; и редеет мгла над трассой, на которой белой краской написал какой-то местный идиот: «С добрым утром, любимая!»...

Но здесь такого не может быть по определению.

Потому что неподалёку, за несколько домов отсюда, находится рабочее место проституток, для которых это время самое что ни на есть рабочее. Машина — с погашенными фарами — тихонько, без лишнего шума, заезжает в наш уютный, тёмный двор. И долго стоит возле скамейки с выключенным мотором, стоит, легонько покачиваясь, и из неё никто не выходит. А потом, громко хлопая дверцами, из машины наконец-то вываливают скопом бабы и мужики (иномарки просторные, там и вчетвером можно... гм-гм, общаться) и начинается хохот, крики, посиделки на скамейке — опять же с выпивкой и матом... Вскоре приезжает другая машина, вежливо сигналит фарами: мол, совесть-то имейте! Первая путановозка уезжает и на смену ей у популярной скамейки останавливается следующая...

Иногда весёлую компанию потрошит милицейский патруль, вызванный кем-то из осатаневших жильцов: тогда остаток ночи проходит спокойно — во двор больше никто не въезжает. До следующей ночи.

Под утро, когда почти светло, к скамейке крадучись, еле стоя на ногах, подбирается бомж и, с громким матом согнав с неё прикорнувших кошек, укладывается на заслуженный отдых.

До тех пор, пока его не обнаружит дворник с метлой...

Я ненавижу скамейки!!!

 

© Бабкин М.А., текст, 2017