ВИННЕТУ С ПЕРВОЙ НАГОРНОЙ

2517
14 минут

(р а с с к а з)

...Это была самая настоящая мода, мода на индейцев. Мировой кинематограф увлёкся этой темой и в течение полутора десятка лет неустанно гнал фильм за фильмом. Чуть ли не каждый месяц на экраны страны (и нашего города) выходила новая картина об индейцах. «Чингачгук – Большой змей», «Оцеола», «Текумзе», «Сыновья Большой Медведицы», «Приключения на берегах Онтарио», «Апачи», «Белые волки», «Сокровища Серебряного озера», «След Сокола»... Большей частью это были фильмы, снятые на гэдээровской студии DEFA.

А Главным Индейцем был тогдашний кумир всех наших мальчишек (да и девчонок тоже), югослав Гойко Митич – спортсмен, каскадёр, ставший киноартистом и воплотивший на экране образ сурового краснокожего воина и вождя... Стоило кинотеатру вывесить афишу с гордым профилем Гойко – и всё, кассовый сбор был обеспечен. Народ ломился на эти фильмы во все залы, большие, средние и малые, и на все сеансы, как основные, так и дополнительные. Ловкачи спекулировали не только билетами в кино – продавались даже мутные снимки, сфотканные с экрана, снимки, на которых Гойко Митич в роли Оцеолы пришпиливает кинжалом к дереву бумагу – лживый договор, сочинённый бледнолицыми...

Кто знает, отчего именно в то время возникла эта киномода? Вспомнили вдруг романы Фенимора Купера, и Карла Мая, и кого-то там ещё... и перенесли на экран... Судьба апачей и команчей, делаваров и гуронов, семинолов и чероки, ирокезов и могикан, шошонов и сиу  – горестная судьба краснокожих коренных американцев, на чьи земли пришли белые поселенцы и принялись утеснять и вытеснять. В нашем сознании отпечатался образ индейца – сына лесов и прерий, простодушного, но справедливого, сильного, но не подлого, умирающего, но не сдающегося, независимого и свободолюбивого... Правда, существовали ещё и американские фильмы, о которых мы читали в журнале «Советский экран», например; в них индейцы изображались грязными, некультурными, лживыми дикарями, которые так и норовят отнять у белого колониста честно добытое им золото, снять с него самого скальп, а попутно ещё и похитить и отыметь по полной программе его жену, белую женщину... Потом я узнал, что это не индейцы научили европейцев снимать скальпы, а совсем наоборот. Белые охотники-трапперы отсекали у застреленных волков хвосты, а с убитых индейцев срезали волосы, потом все это предъявляли в фактории и получали оплату – похвостово и поскальпово. А потом индейцы переняли эту практику – почему бы и нет, собственно? Впрочем, нельзя мазать всех бледнолицых сплошной чёрной краской – многие из охотников и поселенцев дружили с индейскими племенами и обращались с ними по справедливости... Следопыт, например. Или Верная Рука – Друг Индейцев... Равно как и среди краснокожих попадались и негодяи, и предатели... Сложная всё-таки штука жизнь. Разноцветная.

 А возраст мой и друзей моих тогда был - между десятью и пятнадцатью, самый романтический.

Насмотревшись на индейцев в кино, мы начинали, естественно, играть в них. Мы, мальчишки, бегали по нашим бакинским дворам с перьями, воткнутыми в волосы, и издавали боевой улюлюкающий клич, часто-часто хлопая себя ладонью по рту. Но во дворах  было всё-таки тесно, и игра в индейцев переносилась в парки и скверы города, благо их в Баку всегда хватало – густых, огромных, словно леса. Уж там-то было где развернуться! Мы учились подражать крику животных и голосам птиц, мы учились ступать след в след, мы учились взбираться на деревья и прыгать с них на плечи врагу, мы... Нет, враг, конечно, был условный, мы разделялись на два племени и «выкапывали топор войны». Зато потом, заключив перемирие, мы непременно выкуривали «трубку мира», кашляя и отплёвываясь, ибо чаще всего в роли «трубки мира» выступали папиросы «Аврора» или «Казбек», втихаря стянутые у наших отцов. Если же отцы обнаруживали пропажу, то по нашим задницам щелкали ремни, нанося своего рода боевую раскраску... Мы переносили экзекуции стойко, как и полагается уважающим себя индейцам у столба пыток. И лексикон наш был соответствующим: родные дома мы небрежно называли «вигвамами», девчонок сурово именовали «скво», а ходовыми выражениями у нас были «Хао – я всё сказал!» или «У меня не два языка» (если кого-то подозревали в обмане).

Однако плох тот индеец, который не имеет оружия! Томагавков у нас не было (где их было взять, томагавки-то?), ножи у нас отнимали родители, зато мы мастерили луки и стрелы! У кого-то луки получались лучше, у кого-то хуже, но делали мы их все одинаково: из упругой ветки орешника, очищенной от коры и заострённой с обоих концов. Тетивой служила бечёвка, шпагат или тонкий провод. Со стрелами возни было больше. Это ведь не просто круглые палочки (их нам поставлял пожилой сосед, он изготовлял клетки для птиц и у него было множество заготовок для жёрдочек; правда, с одним условием – чтобы мы никогда не стреляли по людям и по птицам).  К стрелам ведь полагаются ещё и оперение (а то они будут плохо летать), и какие-никакие наконечники (а то втыкаться не будут, и в чём же тогда кайф?). Ну, наконечники мы получали так: клали на трамвайные рельсы старые гвозди, и проходящий трамвай вмиг раскатывал их в лепёшку! А оперения мы вырезали из полиэтилена. Не из натуральных перьев, нет. Натуральные птичьи перья нам нужны были совсем для другого. Правильно, в волосы втыкать, как вы догадались?

Сначала вокруг головы повязывался широкий красный лоскут. Потом в волосы вставлялись перья. Тут уж кому как повезло: у одних пацанов это были голубиные перья, у других – петушиные. Но предметом всеобщей зависти был Рафик из восьмого подъезда: будучи в зоопарке, он ухитрился выдернуть перо из хвоста здоровенного попугая ара. Когда Рафик нарочито небрежно втыкал в свою шевелюру длинное, пёстрое попугайское перо, мы просто стонали от зависти.

Что ещё? Ах, да, боевая раскраска. Чаще всего мы мазали физиономии, мало кто разрисовывал себе голый торс.  Две белые полосы по щекам, от переносицы к углам губ, наносились зубной пастой, параллельно им – две красные, губной помадой мамы или старшей сестры. Ну что, презренные бледнолицые?

Наши луки были объектом насмешек со стороны так называемых «рогаточников». Пацаны, вооружённые этим простым, древним и очень опасным оружием, открыто издевались над нами, индейцами. Столкнувшись с нами где-нибудь в тихом, зеленом переулке, «рогаточники» орали что-то вроде «вот он, красножопый брат мой!» или  «Виннету – х... собачий!» (вместо «Виннету – вождь апачей»), или ещё какие-нибудь пакости в этом роде. Многие из нас относились к этому спокойно и бесстрастно, подобно истинным команчам или апачам, но вот Селим, например, всегда срывался и бросался в драку с азартным воплем: «Виннету с первой Нагорной не сдаётся!» После чего к его полосам из помады добавлялись кровавые полосы из расквашенного носа... Селим жил, как и я, в старом доме на Первой Нагорной улице, был самым маленьким и самым щуплым из всех нас, но боевого духа, или «душка», как мы говорили, у него хватало на пятерых. Потом подоспевали мы, и начинался «шухар», как называли добрую бакинскую драку...

Нет, мы не любили «рогаточников». Лук тоже боевое оружие, и тоже древнее, но мы никогда не стреляли ни в одно животное, ни, Боже упаси, в человека - только по деревьям и по картонным коробкам (какой это был кайф – метко воткнуть стрелу с наконечником из гвоздя в древесный ствол или коробку с двадцати-тридцати шагов! И слышать при этом «фр-р-р» летящей и вращающейся вокруг собственной оси стрелы!). А вот сколько воробьёв, голубей, скворцов и кошек погибло от камешков, выпущенных из рогатки - и не счесть. Безжалостное оружие бессовестных пацанов – рогатка... А лучше всех стрелял из лука рыжий Лёвка, по прозвищу Огненный Лис. Прозвища мы выдумывали  себе сами, на манер индейских. Быстрый Олень, Бешеный Мустанг, Дикий Кот, Свирепый Волк...  

Постепенно я, как и все, взрослел. Лук и стрелы остались в детстве. Перья больше не втыкались в волосы. Когда мне исполнилось пятнадцать, я вооружился посерьёзнее – собственноручно отлил  свинчатку. Получился тяжёленький, тускло блестящий кругляш, по одному краю которого я выточил выемки для пальцев. Я таскал эту штуку в кармане, отчего брюки мои всё время спадали, и я  был вынужден поминутно их подтягивать. Видя мои мучения, приблатнённый парнишка из соседнего подъезда (кликуха – Серый) дал мне полезный совет: просверлить в свинчатке дыру и подвесить её к локтю на резинке. Я так и сделал. Оказалось очень удобно – Серый знал, что советовать. Чуть чего взмахнул рукой – и свинчатка выскальзывает из рукава пиджака прямо тебе в ладошку. Разжал пальцы – и оружие втягивается обратно в рукав... Автоматика! Слава Богу, нечасто приходилось пускать в ход эту штуку, но приходилось. А потом я избавился от свинчатки. Как-то раз осенним дождливым днём завязалась драка «улица на улицу», подъехал жёлтый милицейский «луноход», и я, убегая от сержанта через парк, сорвал тяжёлый кругляш с резинки и зашвырнул его в кусты...

С возрастом изменилось и отношение к фильмам про индейцев. Половина из тех, кто фанател в детстве от этих фильмов, продолжали фанатеть. Другая половина, напротив, пересмотрела свои прежние взгляды, и начала злобно-критически охаивать эти фильмы. Мол, всё там как в сказке,  краснокожих и пули не берут, они и в воде не горят и в огне не тонут, и вообще они были не такие белые и пушистые, как показывают, и вообще всё это сказочки для детей младших классов. Иногда на сеанс повторного фильма, на какого-нибудь «Текумзе» или «Оцеолу» приходили представители обеих партий – фанатиков и скептиков. Первые смотрели фильм как в детстве, страшно переживая, стискивая кулаки, вскрикивая и плача, когда кого-нибудь из благородных индейцев всё же мочили. Вторые громко издевались над фильмом а также над первыми. (Исик, глядя на экран и обливаясь слезами: «Смотри... смотри... стрела ему... прямо в горло попала...» Вовка, глядя на Исика и держась за живот: «Ах-хаххахха-ха!!!»). Кончалось всё руганью и выдворением скептиков из зала. Впрочем, иногда скептики уходили сами. И останавливались покурить в фойе, нарочито громко рассказывая друг-другу издевательские анекдоты про индейцев. («Приходит один индеец к вождю и говорит: «О вождь, некоторые имена в нашем племени мне не нравятся!» Вождь, грозно: «Тебе что, не нравится имя твоего брата, Гордого Орла?» «Нет, почему, нравится...» «Может, тебе не нравится имя твоей сестры, Нежной Лани?» «Нравится» «Тогда, может, тебе не нравится моё имя – Могучий Бизон?!» «Нравится, нравится!» «Ну так и чем же ты недоволен, Хрен Моржовый?!») Фанаты скрипели зубами и делали вид, что не слышат. Можно ли смеяться над поклонниками фильмов об индейцах? Я бы не стал. Мой отец, как рассказывала бабушка, в детстве был фанатом фильма «Чапаев» (одним из миллионов таких фанатов!), и часто среди ночи вскакивал с воплем «Ур-р-раааа!» и взмахивал рукой с воображаемой саблей...

А лет через двадцать случилась со мной одна пренеприятнейшая история... Был я в командировке в одном южнорусском городе, и «снял», как принято говорить в таких случаях, женщину. Мы договорились пойти к ней домой. Когда мы проходили через тёмный вечерний парк, сидящая на скамейке компания из пяти-шести мужиков грязно оскорбила мою спутницу. Я вспылил – что, не кавказец, что ли? Подошёл к скамейке и что есть силы вдарил по первой подвернувшейся физиономии. Один упал, остальные вскочили. И принялись меня бить. Я далеко не Жан-Клод ван Дамме. Эх, мелькнула мысль, мне бы мою свинчатку – ту, самодельную...  В отличие от героя новелл Натига Расул-заде, который разгуливает по Москве с двумя кастетами в карманах, я был совершенно безоружен. А они... Пять их было или шесть – точно уже не помню, но били меня сильно. Нет, сначала я тоже дрался, но силы были неравны, и вскоре я уже катался по асфальту, свернувшись калачиком, а компания, громко матерясь, лупила меня ботинками по рёбрам. Я мог только материться в ответ, что и делал с большим искусством, чем приводил мужиков в ещё большее исступление. Моя дама под шумок смылась, бросив меня на съедение хулиганам; ну да ладно, я её простил... Прохожие обходили побоище стороной, ни одного милиционера в радиусе трёх километров, похоже, не гуляло. Захлёбываясь кровью, я продолжал излагать избивающим меня их родословную и обстоятельства их происхождения от их мамаш, оппоненты мои остервенели вконец, я услышал   щелчок ножа с выкидным лезвием и азартный возглас: «Мочить его!» Чья-то рука схватила меня за волосы и потянула вверх. Я поневоле поднялся, оказался сидящим на корточках. Один глаз у меня заплыл, другим я видел какие-то неясные тёмные фигуры вокруг себя. Прошёлся языком по дёснам. Многих зубов недоставало. Тело болело невыносимо. Перспектива вырисовывалась самая что ни на есть невесёлая, поскольку подонки, похоже, были отпетые и отправить человека на тот свет им было так же легко, как мне высморкаться. Я зашарил руками по асфальту в поисках подходящего камня или железяки – хоть стукнуть кому-нибудь по ноге напоследок...

Чей-то голос произнёс:

- Молись, жаба, сейчас мы тебя кончать будем...

Обязательно надо было что-то сказать. Позарез, простите за каламбур.

Уж и не знаю, почему мне вспомнилась именно эта фраза, фраза моего дружка из далёкого детства, но я выплюнул два зуба и прохрипел:

- Х...  кушай! Виннету с Первой Нагорной не сдаётся...

И зажмурился, ожидая смерти. Ею ощутимо пахло.

И тут другой голос негромко спросил:

- Бакинец, что ли?

- Да, - ответил я и выплюнул ещё один зуб. Ну где ты там, смерть?

И вдруг тот же голос сказал:

- Отпустите его. Хватит.

Обступившие меня недовольно заворчали. Кто-то сердито сказал:

- Что за дела, Ярый? Да мочить его, лашпета... Он Рубику нос сломал.

- Я сказал – отпустите, - властно сказал тот, кого назвали Ярым. – Пусть канает.

- Но... – вякнул кто-то.

- Вы чё, не поняли? -  бешено сказал Ярый. – Валим отсюда, в темпе!

Мои волосы выпустили. Я осторожно открыл глаза. Вокруг меня качались чёрные силуэты. Тут на какие-то несколько минут я впал в подобие обморока, а когда пришёл в себя, компания удалялась, невнятно переговариваясь на ходу. Я заковылял к скамейке, влез на неё. Скоро подошли сердобольные прохожие, я  почувствовал, как кто-то обтирает моё лицо мокрым платком, кто-то побежал вызывать «скорую», ещё кто-то побежал за  милиционером. Я плохо осознавал всё, что происходило вокруг. Но при этом думал: кто он, этот Ярый? Мой бывший земляк, которого судьба забросила на чужбину? Или он так же, как и я, фанател в своё время от кино с индейцами? Или просто крови не жаждал в этот вечер и рад был любому поводу предотвратить убийство? Или тут что-то другое?.. Но на одну секунду мне показалось, будто между мной и моей смертью встал суровый индеец с раскрашенным лицом и орлиными перьями в волосах. И спас меня. Как спасал других в тех фильмах, что я смотрел в детстве.

                                                                                       Баку, май 2010 г.

©Хакимов А.Ш., текст, 2017