Иван Петрович, сорока двух лет, холостой, нигде не партийный и никогда не работающий, сгорел в один момент, как спичка в доменной печи — тьфу, и нету.

Кто знает, из-за чего оно всё отчаянное приключилось: то ли наш Президент с ихним не договорился, то ли наоборот, но упала на дом Ивана Петровича атомная бомба и сожгла его. Вместе с жителями многоэтажки и всем городом заодно. Ну и с дачными окрестностями, само собой. И с прилегающими деревеньками, где коровки, свинки и пастушата на утренней росе; такая вот неудобная закавыка вышла.

Разумеется, воспарил тогда Иван Петрович в чёрные небеса... вернее, дух его воспарил: и впрямь, какая-такая у него теперь была телесность? Вероятностная неопределённость, да и только; одна отрицаемая наукой душа — ныне сонная, в обнимку со сгоревшим одеялом.

Вокруг Ивана суетились ширококрылые потные ангелы, вычёрпывая массу прочих душ погибшего города и вмиг улетая к звёздам как фейерверочные залпы: действовали ангелы весело, споро, с рабочим матерком и залихватски — работали, в общем. Спасали то, что можно было спасти.

Но во всём этом бедламе Иван как-то в стороне остался, то ли завис по началу неправильно, то ли с детства ликом не удался — проигнорировали его. Забрали прочих, а Ивана не заметили, ну-ка, остался висеть один одинёшенек над былым величием города.

Под ногами клубился серый атомный прах, в звёздном небе певуче летели призраки сожжённых птиц, а Иван продолжал висеть, зябко подёргивая ногами и кутаясь в лохмотья одеяла.

Час висел, два — ан никого! Ни одной крылатой сущности, чтобы забрать его в райские чертоги. Ну или в адские подвалы, какая хрен разница: главное, определиться. А то так и останешься никем не востребованным, а это крайне плохо, особенно с учётом нынешнего положения.

Однако ж вскоре явились ожидаемые: трое крылатых, то ли ангелы, то ли черти, поди пойми в пепельной мути, с подвешенным перед ними столом — канцелярским, верным, со школьными чернильницами прошлого века, бумагой и гусиными перьями — и стали задавать Ивану дивные вопросы. Даже не представившись.

— Насколько нам известно, — сказал невесть кто и что с левой стороны стола, — вы нарушили практически все заповеди Господа нашего: неверие в Него и кумирство на предмет денег в первую очередь. Также всуе поминание имени Его; по молодости субботняя работа на текущих халтурках; конкретное непочтение родителей, в дальнейшем — настоящее убийство сослуживцев сплетнями и злостными комментариями; прелюбодеяние с секретаршей и воровство крупных сумм с банковского счёта личной фирмы. После идут ложные свидетельства и донос на близких своих, повлекшие отбирание дома у гражданина Смердякова и запланированный переход его жены к вам. Вопросы есть?

— Ни сном, ни духом, — честно ответил Иван Петрович. — Ни в одном из десяти грехов неповинен, вся жизнь как на ладони! У вас неверные сведения. Ошибочка вышла, граждане судьи!

— И впрямь, — неохотно подтвердил невесть кто с правой стороны стола, — явная ошибка. У нас дело на кого? На Пупло Иоанна Петровича, скончавшегося десять лет тому назад... А разбираемся только сейчас и не с тем! Но фамилии схожи, отчего ж и нет, — тут правосторонний сильно засморкался в платок, на том его речь и закончилась.

— Я попрошу! — сердито застучал кулаком по столу средний, — будьте любезны! Души врать не умеют, стало быть мы имеем дело с чем-то неопределённым, что и не жило фактически, коли нет грехов... Не надо наводить тень на исторические события, не надо! В любом случае есть кассационная комиссия, пусть она и решает, — с этими словами и стол, и некие всякие исчезли, оставив напоследок запах озона да трубный отголосок сморкания.

Иван Петрович был один.

Но не надолго: в фонтане огней, в сполохе взрывов к нему явился представитель означенной комиссии — явно дьявол, с рогами, копытами и рыжей шерстью повсюду. Даже в промежности.

Оглядев Ивана с хитрым ленинским прищуром, рогатая скотина сердито молвила что-то вроде: «Мля, не мой профиль, никаких грехов» — и исчезла, растаяла в ничём.

Иван опять оказался в одиночестве.

Судя по всему, ни Раю, ни Аду он не принадлежал — так себе, бесхозное хрен знает чего, никому и никак не требуемое. Это было обидно.

И потому, выждав ещё некоторое время и заодно уронив в звёздную темноту любимое одеяло — что окончательно расстроило Ивана Петровича — озлобленный и печальный, он ляпнул в сердцах:

— Да будет свет! — чтобы увидеть, куда оно упало.

И вдруг стал свет…

 

© Бабкин М.А., текст, 2017

  • Комментарии
Загрузка комментариев...