Ильич

75
11 минут

роман-кенотаф

фрагмент

 

Иногда Серый думал о Боге. Это было странно – думать о том, чего вроде бы нет, и не может быть. Раньше, до Перестройки, все с Богом было понятно – это вымысел, его придумали неразвитые и необразованные пещерные предки потому, что не могли объяснить явления природы. Ну, а дальше все пошло как по учебнику: жрецы, культы, эксплуатация невежественных соплеменников, храмовая проституция, «опиум для народа» и прочие кардинальские конклавы и Папа Римский Борджиа.

Смешно, но Серый в детстве думал, что «соплеменники» – это ругательство, типа «молокососы», и так говорят про детей детсадовского возраста. Он ничего не мог с собой поделать – отчётливо слышал в «соплеменниках» слово «сопля», и всё тут.

Серый видел антирелигиозные брошюры и плакаты, и даже читал в школе наизусть стихи Багрицкого про смерть пионерки. В этом длинном, но почему-то запоминающемся очень хорошо, почти с первого раза, стихотворении, было что-то жуткое, пугающее – это как сдвинуть створки трельяжа и заглянуть в бесконечный ряд зеленоватых отражений, в зазеркальный мир, где есть не только твоё отражение, но и ещё чьё-то…

Но чьё?

Когда Серый читал «Смерь пионерки», он поражался тому, как сам по себе, против его воли, менялся голос. Вот он сюсюкает за мать:

Не противься ж, Валенька,

Он тебя не съест,

Золочёный, маленький,

Твой крестильный крест.

А потом нужно говорить за «диктора» - и голос преображается, крепнет и наливается властной сталью:

Рухнула плотина -

И выходят в бой

Блузы из сатина

В синьке грозовой.

Трубы. Трубы. Трубы

Подымают вой.

Над больничным садом,

Над водой озёр,

Движутся отряды

На вечерний сбор.

И совсем уж чеканятся слова вот в этих, любимых, строчках:

Пусть звучат постылые,

Скудные слова -

Не погибла молодость,

Молодость жива!

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лёд.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Подымались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы.

Возникай содружество

Ворона с бойцом -

Укрепляйся, мужество,

Сталью и свинцом.

Чтоб земля суровая

Кровью истекла,

Чтобы юность новая

Из костей взошла.

Чтобы в этом крохотном

Теле - навсегда

Пела наша молодость,

Как весной вода!

Но тут стихотворение подходит к моменту смерти Валентины, и голос начинает дрожать, сам собой утишается, гаснет, и в нем оживает какая-то непонятная Серому до сих пор сентиментальность:

Тихо подымается,

Призрачно-легка,

Над больничной койкой

Детская рука.

"Я всегда готова!" -

Слышится окрест.

На плетёный коврик

Упадает крест.

И потом бессильная

Валится рука

В пухлые подушки,

В мякоть тюфяка.

За такое выразительное чтения Серого даже отправляли на городской конкурс чтецов, и он там занял второе место. Почему не первое – он и сам не понял, но заметил, как напрягались и испуганно переглядывались тётки из ГОРОНО, сидевшие в жюри, когда он гремел на весь зал:

На щеке помятой

Длинная слеза...

А в больничных окнах

Движется гроза.

Открывает Валя

Смутные глаза.

От морей ревучих

Пасмурной страны

Наплывают тучи,

Ливнями полны.

Над больничным садом,

Вытянувшись в ряд,

За густым отрядом

Движется отряд.

Молнии, как галстуки,

По ветру летят!

Невыразимая и притягательная жуть, обитавшая где-то в глубине стихотворения, даже не между строчками, а под ними, в сокрытых от глаз и мыслей безднах, ощущалась, видимо, не только Серым. В прошлом году он прочитал в газете «Голос Вселенной», посвящённой непознанному, всяким НЛО, М-ским треугольникам, йети и дельфинам с человеческими руками, статью какого-то академика Международной академии паранормальных наук о том, что на самом деле поэт Эдуард Багрицкий была не коммунистом, а тайным алхимиком и приверженцем древнеиудейского культа Каббалы, настоящим черным магом. И стихотворение его – вовсе не патриотическое и антирелигиозное, а самое настоящее колдовское, поэтому его нельзя читать целиком вслух – в слова заложены древние символы, накладывающие проклятие и на того, кто читает, и на тех, кто слушает.

Академик писал, что это называется «вербальное программирование» и использовал много разных других умных слов – нейролингвистика, например, или орфоэпика с афазией.

И вообще оказалось, что в «Смерти пионерки» нет ни единого случайного слова, и даже птички-пеночки не просто так.

За оградой пеночкам

Нынче благодать.

Казалось бы, тут-то что такое? Но выяснилось (академик выяснил), что пеночка по-латыни «Phylloscopus», а это переводится как «любовь к цели», то есть «целеустремлённая». Но поскольку водятся пеночки на кладбищах, «за оградами», то цель у них только одна - смерть.

В общем, прочитав статью, Серый понял, что проклял себя раз десять, а заодно и полгорода. Было смешно и немного жутко – а вдруг хотя бы десять процентов того, что написал умный академик в статье, правда? Тогда получается, что всё на самом деле существует – черти, демоны, вампиры, Фредди Крюгер из фильма «Кошмар на улице Вязов» и Омен из фильма «Омен». То есть существует дьявол.

А значит – и Бог.

Но тут уж весь жизненный опыт Серого вставал на дыбы – если Бог есть, как и зачем он допускает всё то, что происходит на свете? Почему страдают люди? Почему дети умирают в мучениях? Почему плохие люди – по-настоящему плохие, уроды конченные просто – живут, причём живут хорошо, в своё удовольствие? Почему развалился Советский Союз, который был за мир и хотел всем сделать хорошую жизнь, а Америка цела и завоёвывает все новые страны? Почему вообще одни люди богатые, а другие бедные, хотя первые ничего не делают, а вторые всё время работают? Это же нечестно, не справедливо, а как Бог может быть без справедливости?

Значит, Бога нет.

В то же время Бог был – Серый знал это точно, а глядя на остальных, понимал, что они тоже знают. Конечно, этот, настоящий, на самом деле существующий Бог, не имел ничего общего с тем Богом, о котором рассказывали на уроках истории. Старик с длинной белой бородой, сидящий на облаке, круглогодичный Дед Мороз – это был просто образ, чтобы бабушкам и папуасам было понятно.

На самом деле Бог был, наверное, везде – и нигде. Его частички находились во всём – в земле, в воде, стенах домов, в голубях возле помойки, в самой помойке, в ветре и каплях дождя, в старой кошке, греющейся на солнце.

И солнце тоже было Богом.

И мальчик с рогаткой, целящийся в кошку – в нем жил Бог, его часть, неотрывная от всего остального мира. Этот, настоящий Бог – он не был ни плохим, ни хорошим. Справедливость, честность, обман, ложь, вообще добро и зло не имели к нему никакого отношения. Это были вещи, придуманные людьми. Но Вселенная – а значит и Бог - существовала задолго до появления человека, и скорее всего, будет существовать и после того, как людей не станет.

А во Вселенной нет добра и зла. Лиса ест зайца не потому, что она плохая. Бабочка порхает над цветком не потому, что она хорошая. По-настоящему мир устроен совсем не так, как об этом думают люди. От того они и мучаются, что не умеют понять вот это вот всё.

А он, Серый – понял. Не сказать, что после этого ему стало сильно проще или лучше жить. Скорее, наоборот. Но он перестал переживать, «париться», как это называл Индус, из-за многих вещей, которые раньше делал обязательно. Встал утром с похмелья – не почистил зубы. Шёл по улице, увидел пьяного на газоне – прошёл мимо. Заметил, как пацаны с «Южного» снимают колеса с тачки во дворе на «Пятнашке» - и никому не сказал.

Потому что это просто жизнь, её нельзя переделать или улучшить. Коммунисты, вон, хотели, а что в итоге получилось? Можно просто или жить – и быть живым, или влезть куда не надо – и перестать жить.

Единственное, чего не понимал Серый – откуда всё это узнал и понял Индус. Он-то точно не думал про Бога и «Смерть пионерки». У Индуса все было по-другому, как говорил Челло, на ту самую букву Б: «бабки, бухло, бабы». Ну и сон ещё. Больше он в жизни не делал ничего, и все его действия в любой момент времени были подчинены достижению чего-то одного из этого списка.

Индус – он дурак, конечно. Не в смысле глупый, а – дурной. Что-то нехорошее живёт в у него в круглой, всегда коротко стриженой башке. Серый иногда думал, что вот такие, как Индус, в детстве вешают кошек, бросают бутылки об стену и избивают до крови одноклассниц – просто потому, что интересно. Серый вообще не понимал, как они подружились и зачем эта дружба продолжается. Да и дружба ли это…

Индус всегда хотел жить в Москве и работать где-нибудь в охране. Это была его заветная, подсердечная, сокровенная мечта. В Средневолжске охранники особо не требовались – во-первых, предложение намного превышало спрос, а во-вторых, охранять было реально нечего. А вот в столице…

Индус даже ездил туда. И даже устроился через дальнего родственника в охранную фирму «Залп» сторожем на автостоянку с испытательным сроком в месяц и окладом в триста баксов – это были огромные для Средневолжска деньги. Правда, там с ним приключилась в силу дурного характера нехорошая история, со стоянки его выгнали, поставили «на счётчик» и Индус попросту сбежал в родной Средневолжск.

На Ёрики Индус ходил регулярно, потому что другой работы найти не мог. Ещё Индус иногда играл на деньги в шахматы в гостинице «Поволжье», но любители древней игры среди постояльцев попадались не часто, командировочный люд все больше интересовался картами и дешёвыми шлюхами, и Индус маялся без дела.

Вообще здоровых, голодных и злых, не обременённых комплексами и интеллектом парней, в Средневолжске хватало, и Челло говорил, что если бы сейчас кто-нибудь вздумал развязать гражданскую войну, проблем с записью в отряды самообороны, белую, красную, зелёную, серо-буро-малиновую гвардии не было бы от слова «вообще». Но никакой гражданской войны вроде как не предвиделось, один только певец Шевчук, страдальчески морща добрые, близорукие глаза учителя рисования, надрываясь, орал с экрана телевизора:

Когда ты стоишь у голодной стены,

Когда вместо солнца сверкает петля,

Когда ты увидишь в глазах своих ночь,

Когда твои руки готовы к беде,

Когда режутся птицы ранней весной,

Когда над душой вскипает гроза,

Когда о предательстве каркает ложь,

Когда о любви визжат тормоза...

А те, в кого верил, ушли далеко,

И движения их не видны.

И в промозглую рань подзаборная дрянь

Вырезает тебе на груди

Предчувствие гражданской войны.

Когда облака ниже колен,

Когда на зубах куски языка,

Когда национальность голосует за кровь,

Когда одиночество выжмет дотла,

Когда слово "Вера" похоже на нож,

Когда плавятся книги на колокола,

Когда самоубийство честнее всего,

Когда вместо ритма нервная дрожь.

А в сияющем храме лики святых,

Тебе говорят, что церковь - не ты.

Что ты поешь, когда у тебя

Вместо смерти - похабные сны?

Предчувствие гражданской войны.

Серому почему-то всегда казалось, что эта песня – про Индуса. И вообще про всех них, только Шевчук написал её не про настоящую жизнь, а про ту, где не пьют спирт «Рояль» с разведённым «Юппи», не трахают вчетвером на заброшенном складе пьяную давалку из посёлка, не смотрят завистливыми глазами на пригнанный соседом из Польши старенький «Фольксваген-Гольф», не жрут чёрствый хлеб, предварительно срезав с него плесень.

В той действительности, где есть предчувствие гражданской войны, и Серый, и Индус, и Малой, и Челло, и даже Афганец давно уже сколотили бы партизанский отряд, захватили ментуру в Кировском районе, вынесли бы оружейную комнату, вооружили местных мужиков, и подняли бы если не над всем Средневолжском, то хотя бы над «Пятнашкой», «Заводским», «Южным» и «Приволжским» своё знамя.

Серый часто думал, каким оно должно быть. Вариантов было масса, и по цветам, и по изображениям, но в последнее время его мысли почему-то всегда приходили к одному и тому же: их флаг должен быть красным.

Красным – и точка. Так правильно.

© Волков С.Ю., текст, 2020