Три глотка светлого пива

70
9 минут
Говорят, раньше возле Иоанновской церкви можно было ночью встретить призрак монаха. Слонялся он, говорят, с пивным бочонком на плече и ругался непотребными словами. А потом, говорят, куда-то пропал…

Дома в Риге стоят тесно, растут не вширь а ввысь, потому что земля в городе дорогая. А рижские бюргеры – люди экономные. Когда городу стало тесно в старых укреплениях и были построены новые – что сделали эти хитрецы? Она пристроили к старой городской стене дома так, что потратиться пришлось только на три стенки – четвертую эта самая древняя стена заменила. И это еще не предел! Уговорившись, хозяева двух соседних домов возводили между ними одну стенку – на две-то зачем разоряться, если здания стоят вплотную друг к дружке?

Вот и получилось, что в своем собственном жилище впору шепотом говорить, чтобы сосед не услышал, а тем более – соседка.

Днем-то еще ничего – днем шумно, в мастерской сапожника Брейтфуса на первом этаже стучат молотки, звенят голоса – там трудятся двое подмастерьев, трое учеников, вертятся под ногами младшие сыновья, Генрих и Клаус, приходят богатые заказчики, с некоторыми Иоганн Брейтфус может выпить рейнского вина или крепкого рижского пива. Рядом с мастерской кухня, где хозяйничают женщины: фрау Клара, почтенная супруга, дочки Гретхен и Анхен, служанка Эльза, и к ним туда заглядывают гостьи – побаловаться сладкой настоечкой и имбирным пряником, обсудить новости. И с особым удовольствием – те, что про дела семейные. А если вдруг обнаружится, что купцу Дорфманну жена изменила, или что у Шварцев с Вайскопфами свадьба расстроилась из-за невестиных давних приключений, чуть ли не из-за внебрачного ребенка, - так все рижские кумушки поочередно с такой радостью примчатся.

Это – днем, а поздно вечером ученики ложатся спать прямо в мастерской, подмастерья поднимаются в каморки на чердаке, а хозяин с хозяйкой и дочками поднимаются наверх. Еще совсем недавно и там все в одной комнате спали, но как попала Рига под власть русского царя, так и пришла новая мода – чуть ли не каждому выгораживать свою комнатушку. И вечером в бюргерских домах уже должно быть тихо – разве что кто-то справляет именины или затеял домашний концерт.

Поэтому герр Иоганн и фрау Клара вопили тихо – чтобы не устроить даровое развлечение соседям. А повод был основательный.

Дочки, Анхен и Гретхен, раздевались в своей комнатушке, когда туда заглянула мать. Тут-то и обнаружилась беда. Когда Гретхен в зашнурованном платье – все в порядке, а когда в одной тонкой ночной сорочке – виден округлившийся животик…

Начался строжайший допрос, отец рычал, мать шипела, сестренку Анхен выставили на лестницу, и она там тихо плакала.

- Чья работа? Кто постарался? – сурово спрашивали родители. – Когда?! Как?!

А что могла ответить Гретхен? Что целый год была влюблена в молодого купца Пауля Грюневальде? Что на Масленицу, когда весь город пил, пел, плясал и бегал в маскарадных костюмах, Пауль несколько раз приводил ее в свой роскошный дом на Господской улице? А она была так счастлива, что даже ни разу не спросила о сватовстве?

Ну да, Пауль – молодой вдовец, и он не может ни к кому свататься, пока носит траур. Но родня уже держит для него наготове дочку ратсмана Видау. Правда, дочке этой лучше бы так и ходить в масленичной маске – личико ей оспа поклевала, да и лет девице под тридцать, но зато какое приданое! И мельницы, и загородные мызы, и винные погреба… А у дочери сапожника, пусть даже богатого сапожника, - девичья красота да сундук с нарядами…

- Ты мне больше не дочь! Убирайся из моего дома! Иди к тому, с кем брюхо нагуляла! – приказал герр Иоганн.

Вот и оказалась перепуганная и рыдающая Гретхен ночью на улице. Только платьишко успела накинуть, да сестренка Анхен потихоньку дала ей свою шубку.

Что делать, куда идти? Одно, пожалуй, оставалось – к Паулю. Сесть у него на пороге и не уходить, пока не сжалится…

У Гретхен уже был с ним неприятный разговор, и купец сказал прямо: он бы рад взять Гретхен за себя, только родня их обоих со свету сживет. Мать, старая фрау Грюневальде, спит и видит, как бы с Видау породниться. А мать имеет свой капитал, завещанный ей дедом, и вложила его в дело единственного сына. Если заберет из оборота деньги – Паулю придется очень тяжко.

Тогда Гретхен еще не была уверена, что ждет ребенка. Да и теперь ей это казалось как-то странно – будто видит дурной сон и не может проснуться.

Пошла она ночным городом, больше всего боясь натолкнуться на стражу, обходившую улицы для соблюдения порядка. И вышла бедняжка Гретхен на Сарайную улицу, и пошла в сторону Господской, чуть ли не дрожа от страха – ей нужно было пройти или мимо Иоанновской церкви, или мимо Петровской церкви, а у церквей, говорят, водятся привидения – соседка фрау Доротея сама встречала двух шведских солдат, что померли от чумы сорок лет назад и все бродят, не могут угомониться.

Идя вдоль краснокирпичной стены Иоанновской церкви, Гретхен молилась, чтобы не тронули ее злые духи. И надо же – бредет ей навстречу человек в коричневой рясе, тащит на плече бочонок пива, да такой тяжеленный, что ноги у этого монаха подгибаются.

Гретхен остановилась и от ужаса окаменела, даже в горле пересохло – не крикнуть.

- Не бойся меня, девица, - сказал, подходя, монах. – Никому я еще вреда не причинил – одному лишь себе. Вот и должен таскать проклятый бочонок до скончания веков. Постой хоть со мной немного, а то кто увидит – все прочь бегут. А я по-человечески уж лет двести ни с кем не разговаривал… Тебе жаль меня хоть немного?

Гретхен несколько раз кивнула.

- Дурак я был, - признался монах. – Ты, девица, истории не знаешь и не поймешь, когда я прибился к Домскому монастырю. А было это до беспорядков – впрочем, о тех беспорядках, когда рижане громили церкви, жгли иконы и деревянных святых, ты тоже не знаешь. А ведь после них в Риге поменялась вера, и все католические монахи уплыли на кораблях… один я остался, старый дурак… Тогда я уже утратил земную плоть. А скончался я, упившись прекрасным светлым пивом, к стыду всей братии… Как хорошо, что ты слушаешь меня, девица. Вот я и осужден слоняться по ночам с этим проклятым бочонком. Бочонок полон пива, только я отведать его не могу – сколько раз пытался, а не получается. Так тебе жаль меня?

- Да, - ответила Гретхен. – Очень жаль.

- Мне сказано – если я найду человека, который не побоится выпить три глотка из моего бочонка, то меня отпустят. А где такого взять? Кто меня встретит – удирает без оглядки, ты первая стоишь и слушаешь. Может, ты и отведаешь моего пива, девица? Ты боишься? Тебе кажется, что пиво коснется твоей глотки – и ты умрешь?

Монах угадал.

Гретхен шла к дому Пауля без всякой надежды на успех. Молодой купец все ей объяснил. Если бы им удалось встретиться тайно – он бы, может, дал денег. Но какие деньги помогут в девичьей беде, что с ними делать, на что потратить? Уехать в Курляндию, там родить? А потом, когда талеры кончатся? Или сесть у его дверей и кричать на весь город, что Пауль Грюневальде обольстил невинную дуру? Чем это кончится – нетрудно догадаться. Прогонят в Ластадию, где уже который век живут портовые девки…

Нет, лучше умереть!

- Дай сюда! – сказала Гретхен. – Открывай свой бочонок, я выпью!..

- Три глотка, всего три глотка!  

Монах снял с плеча бочонок, опустился на колено и кое-как приладил его на бедре. Потом он положил руку на деревянный кран:

- Ну, девица, пристраивайся! Точно не побоишься?

- Это не очень больно, господин монах? – спросила Гретхен.

- Совсем не больно.

Она села на брусчатку и приникла губами к крану. Призрачное пиво наполнило ей рот – вкуса она не ощутила, только легкое покалывание. Сделав три глотка, Гретхен потеряла сознание.

Очнулась она в богато убранной комнате, на роскошной кровати. Над ней склонился пожилой человек в парике.

- Где я? – спросила Гретхен.

- Господин Грюневальде, госпожа Грюневальде! – воскликнул этот человек. – Она заговорила! Я же говорил, что курения подействуют лучше, чем соли.

Тут Гретхен заметила, что в комнате как-то нехорошо пахнет.

- Пустите, доктор! – приказала пожилая дама и присела на край постели. Кружева ее чепца стоили дороже, чем вся мастерская сапожника Брейтфуса.

Дама строго смотрела на Гретхен. Девушка покраснела.

- Ну что же, по крайней мере, ты хороша собой, - сказала дама, - и еще очень молода. Тебя удастся научить хорошим манерам… Пауль!

- Матушка?

С другой стороны к постели подошел Пауль.

- Ты сделаешь это для меня.

- Да, матушка, - и Пауль быстро прижал палец к губам. Это был знак для Гретхен: молчи, ни о чем не рассказывай и ни о чем не спрашивай.

- Минна! Где ты там возишься? Подай барышне завтрак – кофе с яблочным штруделем. Все девицы любят штрудель. И скажи Анне, чтобы принесла для барышни утреннее платье – то, розовое…

Не сразу старая фрау Грюневальде оставила Гретхен наедине с сыном. Она сперва убедилась, что девушку красиво одели и причесали, сама вдела ей в уши дорогие серьги с изумрудами.

- Пауль, любимый, что это значит? – шепотом спросила Гретхен, когда они остались одни.

- Дивное дело, любимая. Матушка среди ночи так закричала, что все сбежались в ее спальню. Она металась на постели, держась за горло, и ее лицо налилось кровью. Мы думали, она умирает. Но потом она пришла в себя и сказала: мне снился страшный монах, он хотел задушить меня, если я не выполню его приказания. Мы спросили, что за приказание. Она сказала: нужно немедленно послать людей к боковому входу в Иоанновскую церковь, там лежит на земле девушка, нужно принести ее и в следующее воскресенье обвенчать с Паулем Грюневельде. А за ослушание – мучительная смерть, вот такая! Мы стали ее успокаивать, и тут на шее у матушки проступили синие пятна. Наш слуга Фридрих – отставной солдат, он немало повидал. Так он увидел эти пятна и говорит: хоть убейте меня, но так за горло могут взяться только мужские руки. И точно – как матушка ни прикладывала пальцы, а следам они не соответствовали. Тогда Фридрих и Ганс побежали к церкви, нашли тебя, принесли… Матушка приказала все готовить к свадьбе. И это все, что я знаю.

- А больше тебе и незачем знать, - очень тихо прошептала Гретхен.











  • Комментарии
Загрузка комментариев...