Затеряны в снегу

943
13 минут
Мы сели на коней и пустились в путь. Земля была покрыта такой густой пеленой снега, что не видно было ни малейших следов дороги; снег валил хлопьями и застилал перспективу. В двадцати шагах все становилось неразличимым, мы уже не могли ориентироваться по отдаленной цепи гор. Дело было плохо; но наш спутник Оллендорф уверял, что его инстинкт чувствителен как компас, и что он на память может провести прямую линию до Карсона, не сбиваясь с пути.

– Уж вы положитесь на меня, убеждал он, – мой инстинкт никогда меня не обманет.
И вот мы доверились, спокойные и довольные судьбой. С полчаса мы тащились довольно вяло; наконец, заметили свежие следы, и Оллендорф воскликнул с гордостью:
– Ну, что, братцы, не говорил я вам, что я лучше всякого компаса? Вот мы и набрели на чьи-то следы; они приведут нас куда следует. Смелей, проворней! Нагоним путешественников и поедем вместе.

Мы пустили лошадей рысью, насколько возможно было в таком глубоком снегу, и вскоре убедились, что нагоняем других путников, потому что следы становились всё более и более заметными. Мы спешили вперед с новой энергией; по прошествии часа следы показались нам еще свежее и отчетливее, но что удивило нас, это то обстоятельство, что число опередивших нас спутников постоянно умножалось. Мы дивились, кто бы это мог таким большим обществом путешествовать в такую погоду и в такой глухой местности? Валлу высказал предположение, что это, вероятно, отряд солдат из форта; мы согласились с этой догадкой и прибавили рыси, так как теперь они уже не могли быть далеко. Между тем, следы всё умножались, словно горсть солдат по какому-то волшебству разрослась в целый полк, человек в пятьсот. Вдруг Валлу остановил своего коня и воскликнул:
– Братцы, да ведь это наши собственные следы, и мы часа два колесили без толку в этой проклятой пустыне. Клянусь Богом, вот так штука!
Старик ученый взбеленился и принялся всячески бранить Оллендорфа, закончив ядовитым замечанием, что он ничего не смыслит, даже самого простого логарифма!

Несомненно, что мы придерживались своих собственных следов. С этой минуты Оллендорф и его "компас" подверглись опале. Оказалось, что после долгого плутания мы опять-таки очутились на берегу реки: вдали, сквозь снежную завесу смутно обрисовывался наш постоялый двор. Покуда мы соображали, что тут делать, молодой швед причалил лодку и пешком отправился в сторону Карсона, напевая унылую песенку. Не прошло минуты, как он уже скрылся в белой мгле. С тех пор мы о нем и не слыхали. Вероятно, он заблудился и погиб; усталость сменилась сном, а сон перешел в смерть. Очень может быть, что он пошел по нашим предательским следам и выбился из сил.

Между тем, оверлэндский дилижанс пустился в брод по реке, где вода быстро начала убывать, и отправился в свой первый рейс в Карсон. Тогда мы уже, не колеблясь, весело поехали за ним следом, вполне доверяя опытности возницы. Но нашим лошадям было не под силу поспевать за бодрой, только что запряженной парой дилижанса. Скоро он скрылся из виду, но и это не беда: путеводной нитью служили нам глубокие колеи, оставленные тяжелой колымагой.

Было уже около трех часов пополудни, следовательно, недалеко и до вечера; потемки наступили сразу, без малейшего перехода, и мы очутились в полном мраке, как в погребе. Снег валил густыми хлопьями, мы ничего не видели и на пятнадцать шагов вперед. Но благодаря яркому отблеску снега, мы могли различать по бокам кусты, окутанные снегом и похожие на сахарные головы, а на земле виднелись две смутные линии – борозды колес.

Все эти кусты были приблизительно одинаковой высоты–в три-четыре фута и отстояли друг от друга футов на семь по всей обширной степи. Теперь каждый куст представлял снеговой холм, и в каком бы направлении вы ни шли, неизменно вы очутились бы (как в хорошо устроенном фруктовом саду) в правильной, довольно широкой аллее, обсаженной кустами по обеим сторонам. Но этого мы сначала и не сообразили. Представьте же себе, какой нас охватил ужас, когда уже поздно вечером, после того, как последние следы колеи давно были заметены снегом, мы догадались, что, вероятно, бродим по одной из таких естественных аллей в нескольких милях от настоящей дороги и всё более удаляясь от неё! Если б мне потихоньку сунули кусок льда за ворот, мне кажется, и тогда я не был бы так испуган. Все мы почувствовали, как кровь ключом закипела в наших жилах; все трое сразу встрепенулись, воспрянули из полусонного состояния и задрожали от тревоги. Немедленно мы соскочили с седел и, низко нагнувшись к земле, стали рассматривать почву дороги. Но разумеется, совершенно напрасно: слабое углубление нельзя было заметить, уткнувшись носом в землю. Казалось, будто мы и на дороге, но доказательств не было. Тогда мы все трое направились по разным аллеям; и это не помогло: каждый находил, что именно он напал на настоящий путь, а другие – на ложные пути. Словом, положение было отчаянное. Мы окоченели от холода, лошади наши измучились.

Наконец, мы решили развести костер из веток и устроиться лагерем на ночь. Это было благоразумнее всего; если мы действительно сбились с дороги, а метель продолжит свирепствовать и на другой день, то мы неминуемо погибнем, коль будем идти дальше на авось.

Все согласились, что костер – самая спасительная для нас вещь в настоящую минуту и мы принялись устраивать его. Спичек не оказалось – никто ими не запасся, но мы попробовали воспламенить костер с помощью пистолетного выстрела. Ни один из нас никогда не производил подобного опыта, однако никто не сомневался в его возможности; все мы не раз читали об этом в книгах и, по простоте сердечной, поверили этой книжной утке, точно так же, как верили другой сказке – будто индейцы и заблудившиеся охотники высекают огонь с помощью трения одной палочки о другую.

Мы присели на корточки в глубоком снегу, а наши лошади уставились мордами в одну точку и наклонили над нами свои терпеливые головы; между тем как легкие рыхлые хлопья покрывали нас с ног до головы и обращали в группу белых статуй, мы занялись своим любопытным опытом. Наломав веток, мы сложили их в маленькую кучу, заслоняя ее от снега нашими телами. Минут через десять всё было готово; разговоры умолкли; сердца наши усиленно бились от ожидания. Оллендорф приложил к хворосту пистолет, спустил курок и только разметал весь костер! Неудача была полная и постыдная...

Но как ни велика была эта беда, она оказалась сущими пустяками в сравнении с другим несчастьем – лошади исчезли! Мне поручили держать их под уздцы, но, заинтересовавшись опытом с пистолетом, я бессознательно выпустил их из рук и животные, почуяв себя на воле, разбрелись по степи. Бесполезно было пускаться за ними в погоню; их топота не было слышно, и мы могли пройти в двух шагах, не заметив их, Итак, мы отказались от лошадей, проклиная лживые книги, где сказано, что лошади никогда не покидают хозяев во время беды, напротив, стараются защитить и помочь им.

И без того уж мы были достаточно несчастны, но теперь почувствовали себя еще более покинутыми и горемычными. Терпеливо наломали мы новых веток и еще раз пистолетный выстрел разнес их в пух и прах. Словом, зажечь костер пистолетом оказалось фокусом, требующим навыка и опытности; глухая степь и снежная метель – вовсе не благоприятные условия для такого эксперимента. Мы бросили его и попробовали другой. Каждый из нас взял по две палочки и стал тереть их одна о другую. Через полчаса мы все трое окоченели, но и палочки не разогрелись. Горько проклинали мы индейцев, заблудившихся охотников и глупые книги, обманувшие нас. Что же делать? В эту критическую минуту м-р Баллу вытащил вдруг четыре спички, застрявшие у него в кармане. Если б мы нашли четыре самородка золота, то и тогда не почувствовали бы такого восторга! Нельзя себе представить, как прекрасна бывает спичка при известных обстоятельствах, как она драгоценна и даже священна в глазах человека! С воспрянувшей надеждой натаскали мы еще сучьев и когда м-р Баллу приготовился чиркнуть спичкой, мы все уставились на него с жадным любопытством и трепетом. Спичка погорела немножко и... потухла. Угаснувшая человеческая жизнь не могла бы возбудить в нас более искреннего сожаления! Вторая спичка только вспыхнула и погасла. Ветер задул третью, в тот момент, когда она уже близка была к полному успеху. Еще теснее скучились мы с усилившейся тоскливой тревогой, когда м-р Валлу чиркнул об ногу четвертую спичку – нашу последнюю надежду. Она воспламенилась, вспыхнула синим, мрачным пламенем; старый джентльмен осторожно нагнулся, и все нагнулись по его примеру, затаив дыхание. Наконец-то пламя коснулось сучьев, охватило их, заколебалось, еще ярче вспыхнуло, просуществовало пять длинных, тревожных секунд, затем испустило прерывистый, человеческий вздох и погасло...

Несколько минут царило гробовое молчание; даже ветер как будто таинственно умолк и его было столь же мало слышно, как падающие хлопья снега. Наконец, снова начались печальные разговоры; все мы, очевидно, сознавали в глубине души, что это наша последняя ночь.
– Братцы, начал Оллендорф, – умрем вместе. Но, расставаясь с жизнью, отбросим все неприязненные чувства друг к другу. Забудем всё дурное. Я знаю, что вы сердиты на меня, за то, что мы, по моей вине, блуждали в снегу, – но, право, намерения у меня были самые чистые. Простите меня! Откровенно признаюсь, я негодовал на мистера Валлу за то, что он бранил меня и даже обозвал логарифмом, – что это такое, я не знаю, но наверное что-нибудь обидное и неприличное. Я не мог забыть этого оскорбления – до того оно меня задело за живое. Но теперь я прощаю мистеру Валлу, от всего сердца прощаю...

Голос бедного Оллендорфа оборвался, и он залился слезами. Да и не он один – м-р Баллу и я тоже всхлипывали. Затем Оллендорф, немного оправившись, и мне простил всё, что я ему сделал и наговорил дурного. Вынув фляжку с водкой, он заметил, что спасется он или нет, но отныне никогда не возьмет в рот ни капли хмельного. Он готов встретить судьбу лицом к лицу; правда, ему хотелось бы еще немного пожить на свете – не ради эгоистических целей, а для того, чтобы произвести полный переворот в своем характере, посвятить себя бедным и страждущим, преследовать пьянство, служить примером для юного поколения и, наконец, проститься с жизнью в сознании, что он не даром прожил на своем веку. Эта перемена жизни должна начаться с настоящего момента, даже в виду угрожающей смерти, – с этими словами он швырнул в сторону бутылку с водкой.

Мистер Баллу пустился в размышления такого же рода; для начала исправления жизни он решил бросить старую колоду карт, услаждавшую наше одиночество на постоялом дворе, покуда нас задерживал разлив. Хотя он никогда не был игроком в душе, но всё-таки эти карточные забавы греховны, безнравственны и недостойны честного человека. Окончив этот монолог, растроганный старик зарыдал с горечью, не лишенной некоторого самодовольства.

Мои рассуждения были почти такого же содержания и сознаюсь, что чувства, вызвавшие их, были вполне искренни и задушевны. Мы все были искренни, все глубоко растроганы в нашем безнадежном положении, стоя лицом к лицу со смертью. Я выбросил свою трубку и, совершая этот подвиг, почувствовал, что наконец-то избавился от гнусного порока, тиранически владевшего мною всю жизнь. Вспоминая о том, как мало хорошего я сделал на своем веку, какие высокие благородные цели я стал бы преследовать, если б остался жив, я снова не мог удержаться от слез. Мы обнялись и ожидали наступления роковой дремоты, предшествующей смерти от замерзания.

Дремота скоро начала овладевать нами, и тогда мы трогательно простились друг с другом навеки. Приятная истома охватила всё мое существо, а снежные хлопья окутывали мое бренное тело похоронным саваном. Настало забытье. Жизненная борьба подходила к концу.
Не знаю, сколько времени я находился в состоянии забытья, но мне показалось, что оно длилось целый век. Постепенно я начал приходить в сознание, почувствовав ужасную ломоту во всем теле. Я вздрогнул. В голове моей мелькнула мысль: вот она, вот смерть...

Вдруг какая-то белая масса заворочалась возле меня и чей-то голос не без иронии:
– Господа, не соблаговолит ли кто-нибудь из вас легонько толкнуть меня в спину?
Это был Баллу, или, по крайней мере, скорчившаяся, обледенелая белая фигура с голосом Баллу.
Я поднялся на ноги и что же увидел! Среди серой мглы утреннего рассвета, в двадцати шагах от нас обрисовывались очертания станции, а под навесом стояли наши оседланные лошади!..
В эту минуту поднялся снежный вихрь и как из облаков показалась фигура Оллендорфа. Мы все трое тупо и молча смотрели на лошадей. Действительно, говорить нам было нечего. Наше положение было такое жалкое, смешное и унизительное, что слова были бы излишни; мы не знали, с чего начать.
Радость спасения была отравлена, и на самом деле совершенно пропала. Мы стали раздражительны и угрюмы. Сердито стряхнув снег с платья, мы все трое гуськом поплелись к лошадям, сняли с них седла, а сами вернулись на станцию.

Я не преувеличил ни одну из подробностей этого курьезного и нелепого приключения. Оно разыгралось точь-в-точь, как я описал его. Мы в самом деле провели ночь в степи, в снежную метель, полные отчаяния, в двадцати шагах от теплой, уютной комнаты.

Часа два мы просидели каждый наедине с самим собою, досадливо размышляя о случившемся. Всякая таинственность пропала; нам было ясно, почему кони покинули нас. Без сомнения, умные животные тотчас же добрались до навеса и, вероятно, слышали и потешались над нашими исповедями и сокрушениями.
После завтрака мы почувствовали себя немного лучше, мир опять показался нам прекрасен и жизнь по-прежнему мила. Вдруг мною овладело какое-то чувство неловкости, потом усилилось и дошло до крайней степени. Увы! Мое возрождение было неполным – мне страшно захотелось курить! Я сопротивлялся, как только мог, но плоть немощна... Я в уединении целый час боролся с самим собою. Но всё было напрасно. Вскоре я против воли рылся уже в снежных сугробах, отыскивая свою трубку. После долгих поисков, я отыскал свое сокровище и забился в уголок, за ригу, чтобы насладиться им. Долго я оставался там, борясь против искушения и мучаясь мыслью, что подумали бы мои честные, твердые душой товарищи, если б изловили меня на таком бесхарактерном поступке.

Наконец, я закурил трубку и, признаюсь, ни одно человеческое существо в мире не могло чувствовать себя таким униженным и слабым. Я стыдился самого себя. Всё еще опасаясь, чтобы меня не обличили приятели, я подумал, что, может быть, по другую сторону риги будет безопаснее и обогнул угол. Тут я встретился носом к носу с Оллендорфом, тайком потягивавшим водку из своей фляжки, а возле, близехонько, очутился Валлу, углубленный в раскладывание "солитэра" своими старыми, засаленными картами!