Душа старого мастера боевых искусств, погибшего в неравной схватке с медведем, оказывается в параллельном измерении в чужом теле. Это дает ему еще один шанс… и не только ему.

 
 
Жестко и быстро: Фантастический роман / Рис. на переплете В.Федорова — М.:«Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2016. — 312 с.:ил. — (Магия фэнтези).
7Бц Формат 84х108/32 Тираж 4 000 экз. 
ISBN 978-5-9922-2281-4

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Жестко и быстро — отсылка к стилю «Госоку Рю», дословно — «жесткий быстрый стиль». А его создатель, мастер Такаюки Кубота, в высшей мере неординарный человек, послужил прототипом главного героя.

 

Я знал, что мне не выйти живым из этого боя: противник

слишком силен и велик, а я уже слишком стар. Лет сорок —

пятьдесят назад я еще имел бы какие-то шансы на победу, но

уж точно не на девятом десятке.

Картины моей жизни проносятся перед глазами, пока враг

пытается прийти в себя после того, чем я его угостил: он не

привык получать отпор, особенно от безоружных людей, так

что его шок, боль и страх мне почти понятны. Почти — потому

что сам я не боюсь. Если я когда-то и знал, что такое страх за

себя, — то давно забыл, когда это было, в старческой забывчи-

вости есть свои плюсы.

Мое детство пришлось на тяжелые военные годы, и потому

ничего удивительного, что все, чему меня обучал отец — убий-

ство врагов. Вообще-то тренировки начались в четырехлетнем

возрасте, но призрак войны витал над моей родиной уже тогда.

К тому же отец совершенно правильно полагал, что боевые ис-

кусства — путь к самосовершенствованию, и позаботился, что-

бы я и все пятеро моих братьев изучили хотя бы один стиль.

Было жестко и туго, в день приходилось делать по пятьсот уда-

ров руками и ногами — в четыре-то года, восклицали те, кому я

рассказывал о своем детстве. Это действительно выматывало,

но таков фундамент, на котором выстроилась вся моя жизнь.

А врагов убивать мне так и не пришлось. Напротив, я каж-

дый день носил еду летчикам упавшего возле города самолета,

которых отец разместил на своей маленькой фабрике: у поли-

ции не было помещения для пленных американцев, вот они и

обратились к отцу. Американцы в общем-то оказались вовсе не

5

такими чудовищами, какими их рисовало мое воображение.

Отец обращался с ними так хорошо и великодушно, как мог,

хотя многие жители, обозленные бомбежками, требовали пы-

ток или даже казни. Для меня же общение с пленниками стало

полезным опытом, я впервые сумел взглянуть на привычные

вещи с точки зрения человека из совершенно иной культуры.

А вот следующая картина. Горы, мы с друзьями охотимся

на кабанов, все, что у нас есть, — наши кулаки и заостренные

палки. Когда я рассказываю об этом, больше всего удивляются

те, кому приходилось охотиться на кабана с ружьем или круп-

нокалиберным пистолетом. Мол, с палками — да на кабана?!

Просто ружей у нас не было, а кушать хотелось. Война, голод-

но, такие дела.

Как правило, люди, привыкшие к оружию, не мыслят, как

можно без него обойтись. Свои собственные руки они не вос-

принимают как оружие. В чем-то они правы: чтобы кулак стал

равен мечу или молоту, надо приложить очень много усилий.

В двенадцать лет я, желая проверить свою мощь, устроился

на скотобойню. Свиней, многие из которых были под двести

кило, там убивали деревянным молотом, но я убивал их кула-

ком. Одним ударом любой руки. Все удивлялись, как я, двена-

дцатилетний мальчик, метр в сандалиях, так могу. Они не зна-

ли, что в четыре я начинал с пятисот ударов в день.

Медведь поднимается на задние лапы, возвышаясь надо

мною почти вдвое, жить остается всего ничего, и картины моей

жизни начинают проноситься перед глазами быстрее.

В тринадцать я приехал в Токио. Послевоенный город

встретил меня беспорядками и нищетой. Приходилось туго, у

меня не было ни жилья, ни денег. Спал на вокзалах и в храмах,

приходилось заглядывать и в мусорники. Не скажу, что этот

год мне вспоминать приятно, но лишения закалили мой харак-

тер так же сильно, как тренировки — тело.

Затем произошла судьбоносная встреча. Я стоял в очереди

за бесплатной едой, случилась ссора. У подоспевших полицей-

ских возникло затруднение с буяном, и я им помог. Конечно

же им было крайне удивительно получить помощь от трина-

дцатилетнего паренька, который смог то, чего не смогли они.

6

Так я встретился с человеком, который принял немалое уча-

стие в моей судьбе. Я некоторое время жил у него, в благодар-

ность за кров и еду давая ему уроки тайхо-дзюцу. Инспектор

же помог мне закончить обучение и устроил работать препода-

вателем в полицию.

Да, я стал знаменитостью уже тогда. В четырнадцать лет я

обучал профессиональных полицейских и, глядя на это со сто-

роны, теперь понимаю: да, это было необычно и удивительно

для любого, кто не знал, что в четыре года я делал в день по

пятьсот ударов руками и ногами. А тогда мне все казалось нор-

мальным, ведь я мог и умел то, чего не могли полицейские.

Мой стиль, жесткий, но эффективный, показался им иде-

альным для послевоенного Токио, где банды якудза нередко

превосходили полицию по части боевой подготовки. Чтобы

проверить и доказать эффективность моей методики, я вовле-

кался в операции полиции. Одно из самых ярких воспомина-

ний — как меня во время беспорядков высадили в самой гуще

событий, а час спустя за обезвреженными бунтарями приехало

шесть грузовиков. Неудивительно, что вскоре я заработал себе

прозвище «подразделение подавления беспорядков из одного

человека».

И пошло-поехало. В семнадцать я открыл свое додзё и обу-

чал полицейских самообороне. В девятнадцать — основал

«Общественную ассоциацию карате». В двадцать один я уже

преподавал в Америке, а затем и по всему миру, включая Ин-

терпол. Мой стиль, быстрый, жесткий и эффективный, прини-

мали все. Люди, не обученные владеть своим телом как мощ-

нейшим оружием, искренне поразились, когда я, при росте ед-

ва ли полтора метра и весе шестьдесят шесть кило, на

показательном выступлении сломал руку американскому ко-

пу, который был на тридцать сантиметров выше и весил девя-

носто пять. Многие так и не поверили, что это была досадная

случайность. Что я не нарочно это сделал, а просто немножко

перестарался, слегка переоценив рост и вес противника.

Дальше моя жизнь пошла по закономерному пути. Призна-

ние, ученики, додзё во многих странах мира, собственный

стиль, лишенный украшательств, совершенно неэффектный,

7

но эффективный. Я получил десятый дан, который в большин-

стве случаев присуждается посмертно. Мне присвоили звание

«Живая легенда». Заслужил ли я? Не мне судить, ведь не я се-

бя так назвал. Всю мою жизнь, довольно долгую, я посвятил

тому, чтобы научить людей защищать себя в любых ситуациях

и не имея никакого оружия. Я учил их, как стать лучше. Учил

быть воинами телом и душой.

И вот пришел мой последний экзамен. Экзамен не учите-

ля — но воина.

Так уж вышло, что на горной дороге моя машина слома-

лась, а мобильный телефон — не привык я к этой новомодной

штуке — разрядился. Меня подвезла молодая семья — муж,

жена и двое мелких малышей. Правда, у них тоже с техникой

не заладилось: машина заглохла на узкой горной дороге деся-

тью километрами дальше.

Мы оказались не в том месте не в то время, потому что и

медведь тоже забыл что-то на этой дороге. Что — не знаю, он не

сказал, а я не спрашивал.

Выйти из машины, когда рядом беснуется придурковатый

зверь? Глупо, правда? Будь я в машине один — конечно же я

бы не вышел. Это в молодости я однажды дрался со стокило-

граммовым медведем и убил его одним ударом в голову, сейчас

мне уже за восемьдесят, и этот медведь куда крупнее того.

Однако объяснить орущим от ужаса малышам, что медведь

не доберется до них в машине, не удалось ни мне, ни бледным

от страха родителям. Чем это кончится для них? Ничем хоро-

шим, детские травмы — самые тяжелые. Это, разумеется, если

медведю не удастся забраться в машину и они выживут.

И тогда я принял решение. Я не только учитель, я воин в

первую очередь. А быть воином — значит жить, когда нужно

жить, и умереть, когда нужно умереть.

Нет, я никогда не горел желанием пожертвовать своей жиз-

нью. Разве что задумывался об этом в детстве, когда видел

пролетающие над головой вражеские бомбардировщики.

Смерть, которой умирали камикадзе — самая доблестная из

всех смертей на свете, но я думал об этом исключительно от-

влеченно, так как ясно понимал, что в камикадзе меня не возь-

8

мут. Не потому, что десятилетний пацан не справится с управ-

лением, — просто желающих записаться в тейсинтай всегда

было втрое больше наличествующих самолетов. И даже прими

меня кто каким-то чудом — я должен был бы подложить себе

на сиденье истребителя что-то, чтобы нормально смотреть из

кабины, и в этом случае не достал бы ногами до педалей. Так

что ни малейшего шанса стать камикадзе я тогда не имел.

Но теперь я могу стать им. Нет, мысль о героической смер-

ти меня не особо радует, но я должен исполнить свой долг.

Я должен отдать свою жизнь, чтобы жили те, которые только

начали жить.

Я потянул за ручку и открыл дверцу. Медведь бросился ко

мне в обход машины, разъяренный и нетерпеливый, и тут я

удивил его в первый раз. Силы, конечно, уже не те, но мастер-

ство я шлифовал всю жизнь. Сейчас я, наверное, уже не смог

бы убить свинью одним ударом, но медведя он, мой бесхитро-

стный сэйкэн-цуки, пронял, это я понял по его реву.

Шаг в сторону, мягкий разворот и снова в сторону. Зверь

полон ярости и желания со мной расквитаться, но теперь он

уже не так слепо напорист. От его ударов лапой я ухожу, раз-

рывая дистанцию, и увожу его все дальше от машины. Медведь

теряет осторожность, подставляется — и я атакую. Быстро и

жестко, без изящества, но эффективно. Удар — и в сторону.

Его рев — наилучшая оценка моим ударам. Сломал ли я медве-

дю что-то? Не знаю, не те уже мои удары, не те… Но он идет за

мной, прочь от машины — это главное.

Мое сердце пытается выскочить из груди, колотясь, словно

птица в клетке, из последних сил. Перед глазами картины

моей жизни и круги… Я на свое сердце не в обиде — оно верой

и правдой служило мне больше восьмидесяти лет. Медведь

словно чувствует, как я стремительно слабею, начинает на-

глеть, а мои ноги уже налились свинцом. Я все еще заставляю

его уважать мою силу, но время на исходе, ноги не желают от-

рываться от асфальта.

Теперь я просто добыча — так он думает.

Он ошибается. И пока еще не знает, чего будет стоить ему

эта ошибка.

9

И вот медведь поднялся в полный рост, почти три метра

злобы и силы. Пытается запугать, но… я его не боюсь. Я ничего

не боюсь, ведь моя жизнь, долгая и насыщенная, уже и так по-

зади. Как и его.

Я не знаю, почему медведи так любят подниматься в пол-

ный рост на задних лапах. Наверное, чтобы выглядеть больше

и сильнее… На меня это не действует, я давным-давно доказал,

что можно убивать медведей и свиней одним ударом кулака

даже при росте полтора метра.

Да, я уже стар, но кое-что у меня еще есть в запасе. Я ата-

кую исполина быстро и жестко. Так я жил, так я дрался, так я

учил жить и сражаться моих учеников, так я и умру.

Все силы — в один рывок. Вся воля — в одно движение, в

один удар. Да, медведь смотрит на меня свысока, как на букаш-

ку, которую вот-вот раздавит.

Но он не учел, что, выиграв в росте, сильно проиграл в ус-

тойчивости.

И забыл, что стоит на самом краю.

Я налетаю на него, впечатывая кулак в брюхо, жестко и бы-

стро, а затем по инерции налегаю плечом. Я не вижу, как опус-

каются на мою спину и голову его когтистые лапы: медведь пе-

реваливается через ограждение, и я вместе с ним.

Нас ждет короткий путь вниз, на камни у подножия скалы.

Полный ужаса для него и умиротворения — для меня. Я про-

жил свою жизнь правильно, и смерть моя достойна воина.

Падая вниз, успеваю улыбнуться — жестко и быстро.

* * *

Очень жарко, словно в духовке. Жарко и хочется пить.

Где я?

Открываю глаза. Песок и камни. Сколько хватает глаз —

вокруг в зыбком мареве только песок и камни, и чуть по-

одаль — скалы. И солнце над головой, яркое, жгучее.

Нет, серьезно, почему я здесь? И вообще, «здесь» — это

где?

Пытаюсь встать, но тело не слушается. Дрожь, предатель-

ская дрожь в конечностях, язык распух, едва ворочается в пе-

10

ресохшем рту. Поднимаюсь, вначале на колени, упираясь рука-

ми в горячий песок, затем с трудом ставлю ногу, руки — на ко-

лено. Усилие — и я стою в полный рост, шатаясь от слабости.

Оглядываюсь вокруг. Песок, камни, валуны. Над головой

солнце, яркое, горячее. Что это за место? Закрываю на миг гла-

за. Медведь, удар, полет, приближающиеся камни. Я помню

все четко и ясно, но это не дает ответа на простой вопрос: где

я? Горный массив, прижавшаяся к отвесной скале на большой

высоте узкая дорога, заглохшая машина на этой дороге — куда

они подевались? Я еще помню, как в момент падения глаз вы-

хватил внизу камни и деревья — но тут деревьев нет. Вообще.

Ни одного.

Делаю шаг, потом второй. В какую сторону идти? Да мне

без разницы, потому что я не знаю, ни где я, ни почему я тут.

Для меня все стороны равны. Хотя нет, не равны. Не совсем.

Вон впереди скала, высокая, выцветшая на солнцепеке. Мне

туда. Не знаю почему, но уверен, что надо туда. Хотя все ло-

гично: вокруг ведь больше нет ничего, только эта скала — и до

самого горизонта лишь песок, камни и валуны.

Шаг, еще шаг. Песок, который так обжигал руки и колени,

щадит мои ступни. Опускаю глаза — сандалии. Простые санда-

лии из кожи и ремешков. Надо думать, не «Адидас» и не «Пу-

ма», скорее кустарщина, хотя на вид довольно неплохи, даром

что поизносились малость. Ну да, ручная работа.

Перед глазами круги, но я иду вперед. К скале. Может

быть, там хотя бы тень найду, ибо солнце словно взбесилось.

А в голове все крутятся вопросы: где я? Как сюда попал? И…

кто я? Я… я помню, все помню. Пятьсот ударов в день, охота на

кабана с палками, скотобойня, Токио, полицейские, мое додзё,

мои дети, внуки… Горная дорога, плачущие малыши, медведь,

удар, толчок, полет… Это не может быть сном или горячечным

бредом, не бывает снов длиною в жизнь.

Впрочем… да, все на своих местах. Я упал вниз, на камни,

но не умер мгновенно, и все, что сейчас вокруг меня, — всего

лишь предсмертная галлюцинация. Жарко и хочется пить —

потому что я истекаю кровью, а раненым всегда хочется пить.

И весь этот фантасмагорический пейзаж — просто образы, ко-

11

торые перематывает мой умирающий мозг. Хотя… если верить

ученым, предсмертные видения — неуправляемая агония моз-

га, люди, пережившие клиническую смерть, рассказывали, что

все происходило независимо от них и даже над откровенно

бредовыми образами они не задумывались, так как возможно-

сти осознанно думать у них не было. А я — думаю. Я критиче-

ски осмысливаю происходящее, я контролирую и направляю

свои мысли. Мыслю — следовательно, существую.

Только мое осознанное мышление по-прежнему отказыва-

ется дать ответ на простой вопрос: где я?

Вот и скала. Я без сил падаю с той стороны, где на песке —

узкая полоска тени. Здесь не так ужасно, но все равно мучи-

тельно жарко, все тело горит от солнечных ожогов. Есть объяс-

нение, которое дает ответы на все вопросы, кроме одного, — я в

аду. Но если так — то за что? Чем я заслужил это?

Проматываю в голове картины из прошлой жизни. Вот я

охочусь на кабана — просто я хочу есть. Скотобойня… Я пошел

туда не только чтоб заработать, но и чтобы проверить свою си-

лу. Но свиней убили бы так и так, и не всегда деревянный мо-

лот дарил им мгновенную смерть, а я неизменно убивал их с

первой попытки. Вот я путешествую в горах, дерусь с медве-

дем и получаю от него шрам на всю жизнь, но не я напал на не-

го. Моя работа в Токио? Я никогда в жизни не нарушил святой

принцип карате — не применять свою силу против другого че-

ловека иначе чем для защиты себя и других. Я никогда не про-

являл жестокости. Жесткость — да, ровно столько, сколько

было нужно, но никогда ни с кем не поступил излишне жесто-

ко. Весь мой путь был примером того, чему я учил своих уче-

ников. Я никогда не отнял человеческую жизнь хотя мне пару

раз выпадали и возможности, и достаточные моральные при-

чины для этого, и юридические основания, — но я ни разу не

нанес смертельного удара другому человеку.

Так за что я здесь? Не брал чужого, уважал и чтил ками1,

поклонялся духам павших в храме Ясукуни, всю свою жизнь

жил как воин и умер как воин, защищая других. Разве не за-

12

1 Японское божество, дух. — Здесь и далее примеч. автора.

служил я места в храме Ясукуни? Или хотя бы просто тихого

местечка среди других ками?

Никто не ответил мне. Что ж, я снова, как тогда в Токио,

один-одинешенек во враждебном окружении, мне не привы-

кать. Правда, там это были разъяренные бунтовщики, с кото-

рыми я мог справиться. Здесь это солнце и жара — противни-

ки, для кулака неуязвимые и недостижимые.

Ладно, надо встать и идти дальше. Даже если я мертв и

смерть мне уже не грозит — валяться на этой жаре бесконеч-

ность не вариант. Надо что-то делать, я пока не знаю, что имен-

но, но не собираюсь сдаваться.

Я никогда не сдавался при жизни, не сдамся и после

смерти.

С трудом поднимаюсь и иду вдоль скалы, стараясь дер-

жаться в тени. В голове шум, ноги слушаются с трудом, но я

иду. У меня выбора-то нет, надо идти. Если повезет — найду

место, где смогу забраться повыше и осмотреться.

Но прямо за небольшим выступом меня ждал сюрприз: в

скале зияла чернота пещеры. Проем — три метра в высоту, че-

тыре в ширину. Прямо подарок, внутри наверняка будет не

только полная тень, но, должно быть, и чуточку прохлады. Все

относительно, конечно, плюс сорок — это пекло страшное, но,

когда находишься на солнцепеке в пятьдесят, — сорок по

Цельсию все равно что райский уголок.

Внутри действительно чуть прохладнее, и радости моей

пределов нет. Передышка, хвала местному ками. Избавление

от жуткой жары — сказочное облегчение, даже несмотря на то,

что жажда терзает похлеще медведя.

Сажусь у стены, она кажется прохладной, но попытка при-

слониться вызывает неприятную боль: кожа спины обожжена

беспощадным солнцем. Прислоняюсь все равно: надо дать от-

дых уставшим мышцам тела, а боль… Для того, кто закалял

свое тело ударами бейсбольной биты, это пустяк.

Закрываю глаза, измученные слепящим светом, после яр-

кой пустыни в пещере темнее, чем ночью безлунной. Измотан

так, что вставать и куда-то дальше идти не хочется, но придет-

ся, если только я не собираюсь просидеть здесь, страдая от жа-

13

жды, до конца времен. Буддистам и христианам в этом плане

получше, первые верят в последний приход Будды, вторые — в

Армагеддон. А я синтоист, да и то не особо рьяный, так что не

уверен, наступит ли конец времен вообще. Перспектива нера-

дужная.

Постепенно шум в ушах идет на убыль, сердце успокаива-

ется, к жажде я постепенно начинаю привыкать, как и к боли в

обожженных, израненных конечностях и спине. Обостряются

другие чувства — и вот мои ноздри начинают чуять нечто зна-

комое. Запахи детства. Ничего приятного, просто запах разло-

жения плоти, очень слабый. Он знаком мне по военным годам

и скотобойне, не спутаю. Где-то есть что-то гниющее, но запах

едва заметен, либо источник далеко, либо очень старый и пото-

му слабо пахнет.

Хм… А ведь признак нехороший. Пещера, запах разлагаю-

щейся плоти… неужели логово зверя? Я без понятия, какая

тварь может обитать в этом раскаленном аду, но… Правда, есть

и второй вариант: где-то поблизости труп другого путника, ко-

торый нашел здесь укрытие и скончался. И в обоих вариантах

для меня содержится важная догадка: запах разложения — это

и есть запах смерти. Однако в аду, где все уже и так мертвы,

смерти нет. Я не знаток по загробным мирам, но… Логика,

чтоб ее.

Открываю глаза и вглядываюсь во мрак. Глаза немного от-

выкли от яркого света и потому начинают что-то видеть. Точ-

нее — очень слабый свет, исходящий от сталактитов. Раньше я

не различал его, так как для зрения, приспособившегося к ос-

лепительному дню, свечение сталактитов больно уж слабое.

Однако одно я вижу точно: пещера есть лишь начало хода

вглубь скалы. Исследовать? А почему бы и нет, альтернатива

все равно только одна — наружу, в пылающий ад… Кстати!!!

Ведь сталактиты образованы благодаря стекающим каплям

влаги, а это значит, что их можно полизать. Здесь, у самого

входа, они высоко и короткие, влаги тут мало, воздух сух. Но в

глубине, может быть, я смогу найти влагу или даже ручеек.

Знаю, что размечтался, но… а вдруг?!

14

Поднимаюсь с трудом, но с удивлением отмечаю, что за

этот непродолжительный отдых сумел немного восстановить-

ся. Будь мне лет тринадцать, я бы не удивился, но для восьми-

десяти это как-то слишком… С другой стороны, в экстремаль-

ных ситуациях человек способен на многое из того, что в обыч-

ных условиях кажется запредельным, и если бортмеханик

русского полярного летчика, вспрыгнувший на высокое крыло

самолета при встрече с белым медведем, еще не очень удивля-

ет, то старушка, встретившаяся с бурым и забравшаяся на два-

дцатиметровую сосну, — это уже что-то чуть более поразитель-

ное. А я, если вдуматься, в такой же передряге, что и та ба-

булька.

Медленно и осторожно иду вглубь. Видно плохо, но, чем

дальше в пещеру, тем длиннее сталактиты, и тем светлее. Ход

часто поворачивает туда-сюда, вот появляются и сталагмиты,

пока маленькие, но тоже светящиеся. Становится еще светлее,

читать бы не получилось, но видно в этом полумраке уже

вполне сносно. Пробую пальцем сталагмит — сухой, а до ста-

лактита пока не достать. Надо идти дальше.

Поворачиваю за очередной изгиб прохода, здесь тоннель

расширяется, образовывая некое подобие зала, совсем неболь-

шого. Ничего примечательного на первый взгляд нет, но в углу

у стены я замечаю темную массу. Подойдя ближе, я понял, что

передо мною — источник запаха.

На полу лежал человеческий труп, и если б не свечение ста-

лагмитов, я бы его не нашел.

Подхожу ближе и осматриваю. Лежит давно, потому что за-

пах слабый, это заметно и по состоянию тела, оно иссушено и

чуть ли не мумифицировано. Покойник — мужчина высокого,

по сравнению со мной, роста, я не могу рассмотреть, во что он

одет, но вижу, что на его груди — нечто похожее на бронежи-

лет, точнее — на кирасу, но не металлическую. Керамика? Кев-

лар? Я не особый знаток в материалах для бронежилетов. При-

чина смерти не ясна, но рот широко раскрыт, глаза впали, но

на месте.

Мне становится жутко. Нет, дело не в самом мертвеце — в

глазах. Труп с выклеванными глазами — да, приходилось ви-

15

деть еще в детстве, так что этим меня не удивить и не про-

нять — сущая ерунда по сравнению с мумифицированным тру-

пом, у которого сохранились глаза. Я как-то смотрел по теле-

визору передачу об итальянских катакомбах, где монахи

какого-то ордена сохраняли трупы умерших, взрослых и детей,

сортируя отдельно чиновников, адвокатов, военных и так да-

лее. Нет, я не боюсь взгляда пустых глазниц, но вот высохшие,

мумифицированные глаза — в них есть что-то очень жуткое.

И вот такое я сейчас наблюдаю. Правда, лицо покойника

обращено к потолку и потому мне не кажется, что он смотрит

прямо на меня, но… Жутковато.

Делаю вдох-выдох. Труп трупом, а мне надо что-то делать

дальше. Продолжаю осмотр и внезапно замечаю округлый

предмет у пояса мертвеца… Фляга?!!

Да, фляга. Берусь за нее, начинаю тянуть — и ощущаю, как

внутри переливается жидкость. Хвала всем восьми мириадам

ками и лично Аматэрасу, она не пустая! Начинаю дергать с бе-

зумным остервенением, откуда и силы взялись. Рывок, что-то

трещит, и вот металлическая фляга с болтающимся ремешком

у меня в руке. Отвинтить пробку оказалось нелегко, плотно за-

кручена, должно быть, оттого и сохранила внутри влагу. В глу-

бине сознания мелькает мысль, что вода внутри может быть

либо затхлой, либо вообще непригодной для питья, но мне уже

все равно, я сейчас не то что бензин — сырую нефть хлеб-

нул бы.

Жидкость обжигает горло и бьет в нос запахом спирта. Во-

да, притом нормальная. В нее добавлено небольшое количест-

во спирта — именно поэтому она не стала затхлой, пролежав

тут кто знает сколько.

Я выпиваю все и, запрокинув голову, стряхиваю в рот по-

следние капли. Показалось очень мало, но я сделал вроде бы

десять или одиннадцать больших глотков. То есть стакана два-

три. А это в моем положении уже что-то. Сглатываю, отправ-

ляя в утробу последние капельки, прислушиваюсь к ощущени-

ям. Вроде бы и горло уже не деревянное, и распухший язык

как-то ожил. Ну ничего, еще чуть поживу, значит… Поживу.

16

Интересный оксюморон в устах того, кто свалился в пропасть

с медведем в обнимку, хех.

Посидев немного на полу с пустой флягой в руке, я почув-

ствовал, что мне уже значительно лучше, даже не столько в

физическом плане, сколько в психологическом. Я, конечно,

по-прежнему в полной заднице, сижу в пещере посреди раска-

ленной пустыни, истощенный и обожженный солнцем, без за-

пасов воды и еды. К тому же желудок проснулся и напомнил,

что я также безумно голоден — так это скорее добрый знак…

пока. Самую главную проблему, которая могла бы убить меня

очень быстро — жажду, — я уже сбросил со счетов. Воды, прав-

да, нет, и вскоре жажда вернется, но несколько часов я выиграл

и сейчас чувствую себя довольно уверенно. Надо как-то ре-

шать остальные проблемы, и теперь они не кажутся мне таки-

ми уж неразрешимыми, возможно, тут и некоторая заслуга ал-

коголя: он притупляет чувство страха.

Осматриваю труп: мне сейчас не до гадливости. На нем по-

мимо чего-то, похожего на бронежилет, штаны характерного

военного образца и легкие, военного же типа ботинки. Я ос-

мотрел свою одежду — раньше мне было не до этого — и при-

шел к неутешительному выводу, что для прогулок по пустыне

я как-то больно уж слабо экипирован. Короткие штаны, санда-

лии, легкая футболка, на голове… ничего, только густая копна

длинных волос. Однако я не очень удивился, как сумел не

схватить тепловой удар, гораздо больше меня заинтересовали

волосы. Я всю жизнь коротко стригся или брился налысо, от-

куда настолько длинные волосы? Сроду не носил таких, это ж

надо несколько месяцев их не стричь, чтобы такие отросли…

Сразу же вопрос: где я был все эти месяцы между падением в

пропасть и этим моментом?

Выбрасываю любопытство из головы: здесь мне ответов не

найти. Вот выберусь куда-то, сам не знаю куда, — может, что и

прояснится.

Шарю по карманам покойника — ничего. Остается его оде-

жда и обувь. Ботинки мне великоваты будут, бедолага — метр

семьдесят, а я — едва полтора, но все равно лучше чем санда-

лии, в которых скрипит песок. Стаскиваю их с мертвеца —

17

вонь изнутри страшная, но я чего-то такого и ожидал. Правда,

все оказалось не так уж и плохо: в этом аду труп не сгнил, а вы-

сох, так что, кроме запаха, проблем возникнуть не должно.

Штаны я рассматривать не стал в принципе: после смерти у

человека расслабляются сфинктеры, со всеми вытекающими

последствиями. Причем вытекающими в самом буквальном

смысле слова.

При попытке снять с покойника рубашку-бронежилет я об-

наружил причину смерти: бедолага, видимо, пятился, спо-

ткнулся — и упал затылком на невысокий сталагмитик.

Смерть на месте.

Тем не менее я снял с него нагрудник — он оказался каким-

то ну очень уж легким, как для бронежилета, едва ли полки-

ло — и рубашку, которая была под ним. Рубаха, ясное дело,

жутко воняла, когда я ее тормошил, как и весь покойник, но на

вид продуктами разложения не запачкалась. Само собой, что

надевать ее можно будет только после тщательного осмотра

при свете солнца.

Еще на шее трупа я обнаружил кожаный ошейник с замоч-

ком, который не поддавался раскрыванию. Он показался мне

ну очень знакомым, но я никак не мог вспомнить, где его ви-

дел. Ладно, пока имеем рубашку и ботинки, уже что-то. Надо

вернуться к выходу и хорошенько рассмотреть трофеи.

Подойдя к выходу, где солнце бросало на пол пещеры свои

лучи, я, оставаясь в тени, выставил на свет один ботинок и це-

лых несколько секунд пытался понять, что тут не так.

А потом понял. Мои руки — они… они совсем чужие. Это не

мои руки!

Длинные, тонкие пальцы, кожа потрескалась и покраснела,

но это кожа не старого бойца, а паренька-подростка. И глав-

ное — где мои мозоли?!! Где мои мозоли на костяшках размером

в пятак, которые образовались у меня еще в детстве благодаря

нормативу в пятьсот ударов?!! Даже если я поверю на миг, что

это загробный мир, в котором я помолодел и отрастил волосы,

это не мои руки! У меня никогда в жизни не было таких рук! Где

мои мозоли, набитые бесчисленными тысячами ударов?!!

— Что это за?.. — попытался воскликнуть я и осекся.

18

Голос — он тоже не мой.

Совершенно чужой голос, и дело даже не в том, что горло и

язык все еще не оклемались от страшной жажды. Я бы узнал

свой мальчишеский голос, а этот, звонкий и какой-то чрезмер-

но громкий, — он чужой. Такой голос просто не может быть

моим.

Я уронил ботинок и выставил на свет эти чужие руки, кото-

рые почему-то растут из моих плеч, повертел так и сяк. Ладони

в общем-то тоже гладкие, к работе или тренировкам непри-

вычные, у основания большого пальца левой руки маленький

шрам, которого у меня никогда не было. Забавная шутка, и мне

безумно хочется узнать, кто же этот хренов шутничок. Ведь я,

оказывается, на самом деле совсем не я.

Я попытался почесать затылок и внезапно наткнулся рукой

на что-то. Кожаный ошейник, вроде бы такой же, как и у трупа.

И чем дольше я его ощупывал, тем сильнее он мне не нравил-

ся, внутри стремительно нарастало желание поскорее его

снять.

Однако попытки расстегнуть замок успеха не принесли, а

порвать его, скорее всего, не удастся: под кожаной оболочкой я

нащупал твердую цепочку, скорее всего, металлическую. Кто

бы ни надел на меня эту хрень, он позаботился, чтобы я не смог

от нее избавиться. По мере того как я прислушивался к своим

ощущениям, ошейник казался мне все более мерзким и отвра-

тительным. Чтоб ему…

И в этот момент позади меня раздались шаги. Негромкие,

они доносились из-за ближайшего поворота.

Я обернулся и увидел очертания человеческой фигуры,

появившейся из-за угла, но из-за того, что глаза снова привык-

ли к яркому свету, не смог сразу рассмотреть.

— Э… Коничива? — сказал я, мысленно посетовав на чужой

голос.

А силуэт, пошатываясь и шаркая ногами, сделал еще не-

сколько шагов ко мне и вышел на более освещенный участок

прохода.

И тогда я понял, от кого пятился тот несчастный, напоров-

шийся затылком на сталагмит.

19

Передо мною стоял мертвец. Точнее, не стоял, медленно, но

целеустремленно он пер прямо на меня, не отрывая застывше-

го взгляда своих иссохших глаз.

Меня пробрала дрожь, когда в кровь выплеснулась дикая

порция адреналина. Этого не может быть, я либо брежу в бес-

сознательном состоянии, либо… Ну да, ад. Как минимум ходя-

чего мертвеца это объясняет.

Он шел прямо на меня, отводя назад руку для удара. В его

пальцах — рукоять какого-то странного оружия, похожего на

дубинку или булаву. Шестопер? Нет, у того ударная часть в

виде шестиперьевого стабилизатора минометной мины. Буз-

дыган? Да, это уже ближе к истине… Равно как и само ору-

жие — ко мне.

Решение я принял моментально, благо подходящий опыт у

меня был. Как-то я обезвредил шестерых грабителей, воору-

женных ножами, используя в качестве оружия собственную

обувь. Нагнулся и схватил в руки ботинки покойника — это

уже что-то.

Вот он совсем близко, его корпус начинает разворот, в

мою сторону по дуге летит удар буздыгана. Но медленно

очень, и я, хоть и уставший, легко уклоняюсь. Замах для от-

ветного удара…

О это мерзкое, страшное чувство!

Мне кажется, будто кто-то разрезал мои руки, вырезал

мышцы и вместо них напихал под кожу мочалок. Это чужое,

незнакомое тело — оно совершенно не годится для рукопашно-

го боя! Я знал, что так оно и получится, с той минуты, как

только понял, что это тело — не мое, закаленное в тренировках

на протяжении семидесяти пяти лет, знал… Но одно дело

знать, что тело непригодно к бою, и совсем другое — почувст-

вовать это при попытке нанести удар.

Ботинок угодил каблуком по плечу мертвеца — совсем не

туда, куда я пытался ударить, да и вообще это не удар. По

крайней мере, теперь я знаю, что ощущает охотник, обычный

человек, на которого несется разъяренный медведь, а у него в

ружье только холостые патроны.

20

Я никогда не чувствовал себя беззащитным и безоружным.

Ни когда в одиночку усмирял толпу, ни когда дрался с медве-

дем в молодости, ни даже когда пару часов назад — только па-

ру ли? — дрался с медведем уже будучи стариком. Мои кула-

ки — сокрушительное и безотказное оружие. Мое тело — моя

броня, мой самый лучший доспех, который я «выковал» удара-

ми бейсбольной биты. Пусть оно не могло устоять против ост-

рого ножа или когтей, но в своей шкуре я никогда не ощущал

себя беззащитным и голым. Только… где оно теперь?! Шутник,

провернувший со мной этот издевательский фокус, каким-то

образом запихнул меня в тело сопляка, который не то что ни-

когда не трудился до изнеможения — вообще вряд ли подни-

мал что-то тяжелее ложки. Но все восемь мириадов ками сви-

детели, что прямо сейчас я предпочел бы встретить неупокоен-

ного монстра в своем собственном старом, но проверенном

теле. Всего одна минута — и даже если мертвого во второй раз

не убить, я переломаю нежить вдоль и поперек так, словно его

скелет пропустили через мельницу… Точнее, переломал бы,

ведь сейчас я в таком положении, что меня самого можно со-

плей перешибить надвое. свежие новости Украины на УА.укр читать сейчас

Замах буздыгана, я уворачиваюсь, беспокойный покойник

теснит меня наружу. В голове одна мысль: не дать себя выста-

вить, я должен оставаться в пещере! Снова замах — и мощный

удар сверху вниз. Наметанным глазом я замечаю, что ударная

часть летящего вниз буздыгана чуть отклоняется на рукоят-

ке — значит, рукоять гибкая… Резиновая?

Отскакиваю в сторону, мертвец промахивается, я пытаюсь

ударить его ботинком по запястью… Воистину я не в состоя-

нии назвать кошмар страшнее, чем тот, в котором оказался

сам. Ситуация фантасмагорическая, и хоть плачь, хоть вскачь:

боец-грандмастер, десятый прижизненный дан, живая легенда,

создатель собственного стиля — заперт в немощном теле изне-

женного подростка. Я знаю, как одним ударом сломать этому

неуклюжему кадавру обе руки, хребет, как снести голову, как

без труда отобрать у него оружие… Я знаю, как уложить урода

мордой в пол и удержать в таком положении ногой и двумя

пальцами!

21

Знаю — но не могу. Ничего не могу. Тело, которое мне кто-

то подсунул, непригодно для нанесения простейшего удара.

Снова удар, я снова отпрыгиваю в сторону и обхожу про-

тивника, чтобы не дать выгнать себя под палящие лучи. Прав-

да, отступать вглубь тоже не вариант, проход сужается, и, если

там нигде нет кольца или широкой комнаты, — я буду приперт

к стенке в тупике в два счета. Что же делать?!

А мой противник не проявляет ни злости, ни гнева, ни не-

терпения, ни усталости. Он просто идет ко мне, размахивается

и неуклюже бьет. У меня все же есть одно преимущество: мо-

жет быть, предыдущий хозяин тела увлекался танцульками,

так как подвижность весьма неплоха, похуже, чем у меня в

этом возрасте, но тут надо сделать скидку на истощение.

Однако ни один бой нельзя выиграть, только уклоняясь и

защищаясь. Нужен удар, который я не могу нанести. Прокля-

тье, танцевать туда-сюда бессмысленно, враг неживой и, ско-

рее всего, не устает, значит, время играет против меня.

Надо решаться на что-то.

Я снова отскакиваю, буздыган задевает стену… Кррак! Вот

это вспышка! Оружие, оказывается, электрическое, стоит ему

лишь задеть меня — и на этом все кончится.

— Ладно же, — говорю я скорее себе, чем врагу.

Ва-банк.

Я поворачиваюсь и быстро отступаю вглубь пещеры. Да,

будет просто замечательно, если мононокэ1, зомби, ёкай2, или

что это за мертвяк, тут не один…

Вот и расширение пещеры с покойником, наколовшим

свою голову на сталагмит. Здесь не так просторно, но места

для того, что я задумал, должно хватить.

Пока противник неспешно бредет, шаркая по полу, ко мне,

выстраиваю примерный план боя. Я стою тут, он идет ко мне,

быстрый маневр… Если получится — хорошо, если нет — отсю-

да я могу отступать направо, после чего понадобится один раз

уклониться от удара, чтобы выйти на позицию, аналогичную

22

1 Мистическое существо из японского фольклора.

2 В японской мифологии — сверхъестественное существо, живой мертвец.

стартовой… И тогда еще одна попытка, благо враг, судя по все-

му, не блещет интеллектом.

Он все ближе, я тем временем восстанавливаю дыхание.

Мертвец входит и шаркает ко мне именно тем путем, каким я и

предвидел. Главнейший вопрос теперь — как он ударит, справа

налево или сверху вниз.

Буздыган уходит вверх, поднимается для удара — идеаль-

но! Делаю шаг навстречу и в сторону, а затем, пока враг скован

инерцией летящего вниз оружия, стремительно пробегаю ми-

мо него ему за спину, резко торможу и бросаюсь в обратную

сторону. Моя нога в движении вперед резко наступает ему на

левую икроножную мышцу, сразу под коленом, я подкрепляю

натиск весом собственного тела, одновременно толкая мертве-

ца в спину рукой.

Получилось! Он заваливается вперед и влево, не сумев вос-

становить равновесие. И падает как раз туда, куда я и хотел его

уронить.

На невысокие, но острые сталагмиты.

Хруст и скрежет костей по камню — это сейчас как музыка

для меня. Пара каменных зубов торчит из вражьей спины, он

больше не двигается. Странно, он, по идее, и так был мертвый,

что ему пара дыр и переломов?

Приглядевшись, я понял, в чем дело: он также умудрился

налететь на небольшой сталагмит глазницей. Не совсем логич-

но, конечно, но я принимаю как данность. Да, повезло, что все

вышло, как вышло.

Мысленно посылаю поклон Морихэю Уэсибе: именно его

учение, легшее в основу айкидо, и его боевая система помогли

мне победить. Мастер не раз подчеркивал, что его невозможно

одолеть при помощи физической силы, потому что сам он та-

ковую вообще не использует. Некоторое преувеличение в этом

есть, но вот сейчас я спасся из очень плохого положения, обой-

дясь без силы, которой у меня просто нет. Все-таки не зря у ме-

ня пятый дан в айкидо.

Я подобрал с пола оружие противника. Килограмма два,

рукоять действительно резиновая, есть и переключатель. Я па-

ру раз тыкнул буздыганом в поверженного врага. Треск и

23

вспышка, но тело не реагирует. Ну да, оно ведь не особо све-

жее.

Пахнет, конечно, — Небеса, спасите. Обшариваю карманы

и вытаскиваю из одного плоский предмет, заключенный в про-

зрачную пленку, из другого — ключи. Обычные себе такие

ключи, только не современные плоские, а старомодные флаж-

ковые односторонние. Они мне без надобности.

Выхожу обратно, чтобы рассмотреть находку на свету. Вы-

глядит как что-то съестное. На серой бумажной обертке под

пленкой — черные буквы странного вида. Смотрю на них не-

сколько секунд, а затем внезапно понимаю — это же шоколад

из военного сухпайка, на нем именно это и написано!

Разрываю пакет руками и зубами — шоколад, плотная чер-

ная плитка без квадратиков. Ее не стало в считаные секунды,

желудок приятно потяжелел, и я даже поймал себя на мысли,

что безумно благодарен тому мертвяку за шоколадную плитку,

словно это не он только что пытался припечатать меня элек-

трической дубинкой.

Затем меня начало клонить в сон — типичная реакция ис-

тощенного организма, который наконец-то утолил голод и жа-

жду, но спать сейчас нельзя, вначале необходимо исследовать

пещеру до конца, если она не очень большая. А чтоб не заблу-

диться — помнить правило любой руки.

С электродубинкой я почувствовал себя намного уверен-

нее, не факт, что оно действует на мертвых, но хоть какое-то

оружие. Миновав комнату теперь уже с двумя трупами, про-

шел дальше, свернул несколько раз и внезапно вышел в до-

вольно большой зал высотой метров восемь, с крупными ста-

лактитами и сталагмитами. Они светились даже ярче, чем пре-

дыдущие, потому в пещере было не совсем как днем, но все же

светло. Кроме того, желтоватый свет исходил также от неболь-

ших грибов, растущих на камнях.

А прямо перед входом возвышался уступ в два человече-

ских роста, почти отвесный, и за ним, судя по всему, тупик.

Я внимательно осмотрел стену на предмет выступов или ще-

лей и решил, что смогу взобраться без особых проблем, если

сниму сандалии.

24

Меня не покидало странное чувство, что именно туда, на-

верх, мне и надо.

Ладно, отчего бы и нет? Как минимум наверху я смогу спо-

койно поспать, не опасаясь, что мертвяки каким-то образом

воскреснут и нападут на меня во сне. Я снял сандалии, выклю-

чил булаву, сунул ее за пояс и полез.

Дело оказалось несложным, несмотря на вернувшуюся

боль от солнечных ожогов. Выбравшись наверх, я сразу же об-

наружил местную двойную достопримечательность.

В самом центре площадки, у стены, из потолка росло не-

сколько некрупных, но ярких сталактитов, с которых мерно

стекали капельки, а под ними водой была выдолблена неболь-

шая выемка, до краев полная влаги.

Но гораздо сильнее меня порадовало то, что лежало на дне.

Огромный предмет, выглядевший как жемчужина, по форме —

капля, по размерам — крупная груша.

И он мерцал, несильно, но красиво.

Я немедленно протянул руку и схватил жемчужину. Глад-

кая, красивая, но… дело было не в этом. Я испытал непоколе-

бимую уверенность, что именно за ней я сюда и пришел и что

дальше все будет хорошо.

С этой же уверенностью я и уснул, лежа на голом камне и

прижимая жемчужину к груди.

  • Комментарии
Загрузка комментариев...