Книга писателя и литературоведа, старшего научного сотрудника музея Л.Н.Толстого Дарьи Еремеевой, основанная на изучении и анализе произведений Льва Толстого, его писем и дневников, мемуаров его родных, друзей и последователей -- это незаурядный взгляд на личность яснополянского гения.

В этой книге Толстой иронизирует, разыгрывает ближних, дурачится с детьми, совершает нелепые поступки и много шутит.

 Экскурсовод со стажем — Дарья Еремеева также развенчивает многие устойчивые мифы о характере Толстого и дает читателю ответы на вопросы, часто задаваемые посетителями музея, а именно: «Какой он был семьянин? Как он воспитывал своих детей? Как он относился к женщинам? Правда, что он был очень сильный физически? Любил ли он животных? Почему он стал отрицать чистое искусство, критиковать науку и перестал ходить в церковь? И наконец: Толстой нигде на фото и портретах не улыбается. У него вообще было чувство юмора?»

Книга снабжена богатым иллюстративным материалом, предоставленным Государственным музеем Л.Н.Толстого.

Граф Лев Толстой. Как шутил, кого любил, чем восхищался и что осуждал яснополянский гений / Дарья Еремеева. –  М.: ООО «Бослен», 2017. –  192 с., 134х206 мм, переплет, бандероль.
серия «Alter et idem/Другой и тот же самый»
ISBN 978-5-91187-290-8

 

 

 

Пахать подано, Ваше сиятельство

Как, из деревни, т.е. из тех мест, где и леса, и луга, и хлеб, и скот, где все богатство земли, из этих мест люди приходят кормиться в то место, где нет ни дерев, ни травы, ни земли даже, а только один камень и пыль?

Л. Толстой

«Так пахал он или не пахал все-таки? — спросила как-то раз дама на экскурсии, разглядывая небольшую скульптуру Клодта, изображающую Толстого на пашне. — Вы говорите, босой он не ходил… может, он и землю не пахал?»

Босой не ходил, а пахать — пахал. Но начнем по порядку. Босой Толстой — это действительно миф, появившийся, вероятно, после знаменитой картины Репина, на которой Лев Николаевич изображен в полный рост и босиком. Репину хотелось передать воззрения позднего Толстого, создать образ графа-мужика, близкого природе и народу, хотя эти босые ноги на картине в свое время вызвали недоумение и даже насмешки. А сам он об этой картине шутил, по словам А.Б. Гольденвейзера, так: «Разумеется, до того, чтобы ходить босиком, не доходило, а вот Репин меня изобразил декольте, босиком, в рубашке! Хорошо еще, что хоть невыразимые не снял… И как это даже не спросить меня, будет ли это мне приятно?! Впрочем, я давно привык, что со мной обращаются, как с мертвым. Там, на передвижной выставке, вы еще увидите дьявола («Искушение Христа» Репина), ну кстати уж и одержимого дьяволом». А вот знаменитые «толстовки» (тогда их называли блузами) Толстой носил задолго до «духовного перелома» и призывов к опрощению — любящий свободу и простоту во всем, он и одежду предпочитал свободную и простую. Сестра Льва Николаевича, Мария Николаевна Толстая, вспоминала с присущим ей юмором о том времени, когда юный Лев приезжал в Ясную Поляну на каникулы в период своего увлечения философией и порой пугал и смешил близких чрезмерным рвением. «Лёвочка, вероятно, вообразил себя Диогеном, а может быть, под влиянием Руссо, желая жить простой, первобытной жизнью, совсем опростился, куда только девалось его стремление быть ком иль фо. Он сшил себе какой-то ужасный, длинный балахон, в котором ночью спал, а днем ходил, и, чтобы полы не мешали ему, он пришил к ним пуговицы, которые пристегивал во время ходьбы. Целыми днями он бродил по лесам, и когда уставал, отдыхал, подкладывая под голову толстые томы философских книг: Вольтера, Руссо или Гегеля. Один раз тетенька Татьяна Александровна послала за ним, когда приехали гости, и когда он вышел в таком виде в гостиную к гостям, в своем парусиновом балахоне с туфлями на босу ногу, тетенька пришла в дикий ужас, а Лёвочка спокойно стал доказывать тщету всяких условностей и необходимость жить простой, естественной жизнью». И вот прошло много лет, Толстой стал известнейшим писателем, а идеи опрощения и «естественной жизни» никуда не исчезли, а встроились в его философскую систему. С переездом семьи в Москву он окончательно утвердился в своих мыслях, наблюдая за тем, как быстро опускаются крестьяне, приезжая на заработки в город, — нищают, пьют, курят, воруют, попрошайничают. Даже язык их меняется: вместо ясных и живых крестьянских слов, присказок, шуток появляется мещанский говор со множеством неправильно произносимых иностранных или «умных» словечек «аппекит», «хворменно», которые писатель после обыграет в пьесах. «Люди прекращают общение с настоящей чудной природой: земли, лугов, лесов, вод, птиц, зверей, и строят себе другую природу: заводских труб, дворцов, локомобилей, фонографов. Ужасно! Самая простая вещь: машина, лишающая работника разумности и приятности работы, показывает, что душа человеческая, человек отдается в жертву выгоде: пар вместо лошади, сеялка вместо руки, на ружейном заводе подкладывание под молот железной пластинки».

Тем временем после переезда в Москву семья Толстого, напротив, радуется городу и удобствам новой жизни: девочек вывозят в свет, у них постоянные гости, веселье, игры, музыка, танцы, домашние спектакли. И все это в Хамовниках — в фабричном районе, где каждое утро по свистку хмурые, заспанные рабочие идут по Долгохамовническому переулку мимо дома Толстых на заводы. «Первые две недели я непрерывно и ежедневно плакала, потому что Лёвочка впал не только в уныние, но даже в какую-то отчаянную апатию. Он не спал и не ел, плакал иногда», — писала Софья Андреевна.

Семья продолжала жить своими интересами, а интересы Толстого все дальше уходили от светской жизни, от удобств, быта, увеселений. «Очень тяжело в семье. Тяжело, что не могу сочувствовать им. Все их радости, экзамен, успех света, музыка, обстановка, покупки — все это я считаю несчастьем и злом для них и не могу этого сказать им. Могу, говорю, но мои слова не захватывают никого». Он стал искать выход из этого раздвоения: по одну сторону — относительное благополучие его семьи, «пояса рублевые на детях», вечернее платье Софьи Андреевны за 250 рублей, балы, поездки, а с другой — бесконечная жалость к обнищавшим городским людям, то и дело встречающимся ему в городе. Городская бедность рабочих угнетает Толстого особенно — ведь если в деревне традиционно просят милостыню странники и юродивые Христа ради, то в городе часто просто попрошайничают, грабят, насильничают, пьют по кабакам, а женщины опускаются до того, что торгуют собой и даже своими юными дочерьми. В деревне любой порок заметен — все живут «на миру», все перед всеми — в городе же легче затеряться, прилепиться к компании таких же опустившихся людей в ночлежных домах и пивных. Но что заставляет людей из деревень, где привычная жизнь со своими радостями — праздниками, песнями, гуляниями — приезжать в город, где пыль, грязь, камень?

  • Комментарии
Загрузка комментариев...