«Пить или не пить?»

В августе 1914 года правительство после долгих дебатов и размышлений пошло на разрешение продавать виноградное вино (не более 16 градусов), а в октябре – и пиво. Этим пытались ограничить потребление крепких и недоброкачественных спиртных напитков. Уже в конце осени – начале зимы 1914 года показатели объемов производства этих напитков поползли вверх, но через полгода кривая продаж «ушла» вниз. Причины падения популярности этих напитков крылись и в росте цен, и в падении качества, и в стремлении народа к более крепкому и, одновременно, более дешевому питью.

 

Особым распоряжением торговля спиртным допускалась и в районах боевых действий [243 - Вестник трезвости. 1915. № 238. С. 1; 1916. № 260–261. С. 9; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 178.]. Исходили из простого соображения: надо подавить страх солдата перед атакой и возможной смертью, повысить ему уровень адреналина в крови. Но государственная машина оказалась тихоходной, лакуны заполняли предприимчивые частные торговцы, торговавшие, благодаря полученным (за взятку) разрешениям или из-под полы. Цены, как правило, устанавливались произвольно, барышами делились с военным и гражданским начальством. Неповоротливая чиновничья машина оказывалась очень расторопной, если вставал вопрос о «живых» деньгах, тем более получаемых с такой быстротой и легкостью, с какой создавались «пьяные» деньги. Администрация не прилагала никаких усилий к получению прибыли – прибыль сама текла к ней, причем в карман, а не в казну, что не могло не радовать падких на левые доходы чиновников.

 «Борьба» государства с алкоголем продолжалась с переменным успехом [244 - См.: Первушин С.А. Массовый алкоголизм и борьба с ним. Казань, 1916; Канель В.Я. Алкоголизм и борьба с ним. М., 1914.]. Согласно положению Совета министров от 10 октября 1914 года, «волостным, гминным, станичным, сельским, хуторским, аульным или заменяющим их сходам и сборам, а в городах и посадах – городским или заменяющим их учреждениям» разрешалось «возбуждать, установленным порядком, выраженные в законно состоявшихся постановлениях и приговорах, ходатайства о воспрещении в состоящих в их ведении местностях, а также на расстоянии ста саженей от границ означенных местностей, продажи крепких напитков» [245 - Вестник трезвости. 1915. № 243. С. 1; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 178–179.].

Первыми на инициативу откликнулись Петроградская и Московская городские думы, добившись полного прекращения продажи «всяких спиртных напитков до окончания призыва новобранцев». К концу февраля 1915 года правом ходатайства о запрещении виноторговли использовались лишь 98 губернских и уездных земств и 346 городов, что составляло по России 22 % и 50 % соответственно [246 - Запорожченко В.Г., Гаплыков А.В. Указ. соч. С. 45.].

Значит, почти 80 % всех земств и половина всех российских городских центров (через своих выборных) придерживалась иной позиции – разрешить продажу спиртного. Это не могло не печалить просвещенные слои общества, делавших выводы о неискоренимости дурных российских привычек и их пагубном влиянии на судьбы страны в столь тяжелое время. Гневные письма с подобного рода умозаключениями шли в либерально настроенную печать, и та откликалась подобными же сентенциями. Во многих городах сложилось настоящее противостояние исполнительной и представительной властей, которые обвиняли друг друга во всех грехах – от растления общества до предательства Родины. Успокаивало одно – до прямых физических столкновений дело не доходило.

 «В некоторых регионах земства предприняли попытку оставить открытым только одно питейное заведение или крайне ограничить время ежедневной продажи спиртного. В течение нескольких месяцев калужский, уфимский и харьковский губернаторы сопротивлялись полному запрету на торговлю спиртным, а уфимский губернатор с жаром доказывал, что только легальная торговля вином и пивом предотвратит распространение опасных суррогатов. Хотя винная торговля пользовалась поддержкой в южных губерниях, где виноградарство играло заметную роль в экономике, и тут многие села и города высказались за ее запрещение»[247 - Мак-Ки Артур. Указ. соч. С. 154.].

Отсутствие единства в подобных вопросах могло обернуться опасными последствиями и быть использовано радикальными партиями. Например, большевики умело критиковали любые распоряжения российского правительства: и те, которые ограничивали продажу спиртного, и те, которые фиксировали некоторые государственные «поблажки». Первые за то, что якобы «под предлогом борьбы с алкоголизмом громили легальные общественные структуры, разоблачающие антинародную политику царизма»; вторые – за то, что «правительство не отказывалось от желания отвлечь народ с помощью пьянства от классовой борьбы» [248 - См. например: Канель В.Я. Алкоголизм и борьба с ним. М., 1914; Первушин С.А. Массовый алкоголизм и борьба с ним. Казань, 1916.].

Сопротивление введению в жизнь антиалкогольных распоряжений центральных властей и местных представительных структур оказывали все – от губернаторов до владельцев питейных заведений. Упор делали на русские традиции, а также на необходимость в тяжелое для общества время расслабиться, хотя бы на несколько часов уйти от реальности. Особо подчеркивались те потери, которые понесет бюджет в случае свертывания продаж спиртных напитков, а также все увеличивающиеся расходы на военные нужды и набирающий силы процесс инфляции (когда бюджетные «дыры» затыкались не весомыми российскими рублями, а «нажимом» на печатный станок на монетном дворе).

Первые плоды

 2 2 20160314 2004215895

И все же первые ограничительные меры дали свои результаты. Если в январе-июле 1914 года было продано 5 400 000 ведер, то в августе-декабре того же года всего 700 000 ведер спиртного [249 - Михайлов И.И. Государственные расходы и доходы России во время войны. Пг., 1917. С. 26; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 179.]. Даже если к этому количеству добавить спиртное, произведенное и проданное нелегально (по свидетельствам знающих людей, нелегальные объемы конкурировали с объемами легально реализуемой продукции), то количество ведер не поднимется выше 1,5 млн. Сокращение продаж заметно уменьшило финансовые поступления в бюджет, но, вместе с тем, сократило количество нетрезвых граждан на улицах российских городов, сел и деревень. Это считалось безусловно положительным фактом, особенно в среде околокадетской и около-октябристской публики.

Последнее не осталось без внимания со стороны столичных и провинциальных журналистов и дало повод для романтических проектов ряда депутатов Государственной думы. Проект закона «Об утверждении на вечные времена в Российском государстве трезвости» (его внесли крестьянские депутаты И.Т. Евсеев и П.М. Макогон) в 1915 году поступил на рассмотрение в IV Государственную думу, через год был принят, далее поступил для утверждения в Государственный совет, где и замер «под сукном» [250 - Воронов Д.Н. Алкоголь в современном быту. М.-Л., 1930. С. 37; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 179.]. Попытки историков 1920-х – 1930-х годов обнаружить хотя бы копию этого документа, не увенчались успехом. Скорее всего, документ был уничтожен в революционные дни 1917 года.

Депутаты Евсеев и Макогон поддались влиянию пишущей братии: на самом деле уменьшилось, вероятно, не количество пьяных, а количество мужчин в тылу. Количество пьющих женщин, стремящихся «утопить в вине» свое горе – гибель мужа или детей на фронте, недостаток самого необходимого для обеспечения семьи, – значительно увеличилось, но женщины предпочитали пить незаметно даже для соседей и не выказывали пьяную удаль перед публикой [251 - См.: Школа трезвенных работников в семье // В борьбе за трезвость. 1915. № 9-10.].

 2 3 20160314 1331669084

Официальная статистика праздновала некоторые результаты наступления на пьянство, начавшегося во второй половине 1914 года: «Прекращение продажи спиртных напитков оказало самое лучшее влияние на производительность рабочих, их поведение и сокращение прогульного времени», – так говорили предприниматели и работодатели. По мнению правительственных чиновников, прогулы сократились на 23 %, а производительность труда в промышленности выросла в среднем на 5–7% [252 - Вопросы финансовой реформы в России. М., 1916. Т. 2. Вып. 1. С. 13, 48, 52; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 179.]. Показатели, конечно, мизерные, но, учитывая особенности времени – мировая война набирала обороты и требовала все больших жертв и укрепления дисциплины, – стоит отметить, что прогресс в борьбе с пьянством все-таки был [253 - Первушин С.А. Указ. соч. С. 123.]. Однако никто не задумался о закреплении на отвоеванных рубежах и развитии успеха. Общественность упивалась даже самыми малыми достижениями, воспринимая их как нечто фантастическое и неправдоподобное. По поводу сокращения прогулов и роста производства писались многочисленные статьи, произносились доклады, составлялись приветственные адреса… Все, как и всегда, спустили в словесный поток.

 2 4 20160314 1088745009

В сентябре 1916 года Совет министров России запретил производство спирта на всех винокуренных заводах. И эта мера ударила в первую очередь по самому государству, правильнее сказать, по государственному карману. В 1916 году казенная монополия на водку принесла всего 51 млн рублей, чуть более 1,5 % бюджета [254 - Вестник трезвости. 1916. № 262–263. С. 30.]. Убытки – колоссальные, бюджет страны, и без того обескровленный военными расходами, трещал по швам. Казалось, еще немного, и бюджетные прорехи придется покрывать иностранными кредитами, что вызвало бы обвал российского рубля, отставку российского правительства и падение престижа России среди союзников.

 2 5 20160314 1653301562

Но левое крыло представительных структур власти усматривало в сокращении пьяных денег определенный прогресс, настаивая на еще большем сокращении этой статьи дохода, не предлагая, однако, ничего взамен [255 - Никитский А. Милитаризм и алкоголизм.]. Здесь уже «первую скрипку» играл пресловутый радикальный принцип: главное – достичь желаемого, а после – «хоть потоп». На эту особенность «левых» указывали умеренные периодические издания и представители правительственных кругов, прекрасно понимающие, во что может вылиться политическая упертость.

Позиция «левых» была усилена также общественным мнением, сложившимся в ряде передовых стран – союзников по антигерманскому блоку. В 1915 году Государственная дума получила от сената Соединенных Штатов Америки запрос – на официальном уровне – с просьбой поделиться опытом по проведению в жизнь «сухого закона». В конце того же года группа американских общественных деятелей посетила ряд приволжских городов, внимательно вслушиваясь в объяснения борцов за трезвость, конспектируя едва ли не каждое сказанное ими слово.

Но, что примечательно, реализуя свой вариант «сухого закона» на практике, американцы ничего не переносили на свою почву из опыта россиян. Однако даже их собственные технологии в этой сфере обернулись не общественной эволюцией, а вспышкой криминала, стремившегося наварить капитал на ставшем теневым бизнесе. Не совсем удачные результаты по введению в США «сухого закона» досконально изучался в России позже – в 20-е годы, когда советская власть сама рискнула запретить продажу спиртного, и тот факт, что Петроград-Ленинград не превратился в аналог заокеанского Чикаго, есть результат осторожного подхода к американскому опыту.

Другое дело, как реагировали на введение «сухого закона» различные слои населения, в первую очередь – в России.

 «Сухая» деревня

 2 6 20160314 1379643104

Замечено, что широкие исследования, проведенные по всей стране в первые два года запрета (анкетными опросами были охвачены огромные районы страны: Пензенская, Полтавская, Екатеринославская, Нижегородская, Костромская, Харьковская, Московская и ряд других губерний), зафиксировали целый ряд интересных зависимостей. Так оказалось, что деревня, населению которой пришлось перейти практически к полному воздержанию от потребления спиртного, в целом легче переносит запрет, чем город. Даже домашние животные повеселели [256 - Такала И.Р. Указ. соч. С. 170; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 180.].

В деревне неожиданно обнаружился спрос на тракторы, селекционное зерно и скот. Увеличились объемы продаваемых удобрений, сельскохозяйственного инвентаря, агрономической литературы, выросло число создаваемых кооперативных обществ. Поскольку в условиях войны товарный спрос не мог быть в полной мере обеспечен, так как большая часть предприятий перешла на производство вооружения и обслуживание армии, то увеличились вклады в сберегательные кассы. С августа 1914 по апрель 1915 года деревенские вклады выросли на 261, 7 млн рублей, тогда как за тот же период прошлого года – только на 6, 5 млн.

Постепенно менялся образ жизни: по данным анкет, расходы на свадьбы и праздники перестали быть столь разорительными, сократившись в десять-пятнадцать раз только за счет спиртного. Повсеместно отмечалось снижение хулиганства, улучшение семейных отношений, пробуждение тяги к знаниям, особенно прикладным, усилился интерес к общественным делам. Старшие возрастные группы труднее переносили запрет, процент пьющих здесь всегда был выше, чем среди молодежи. И особенно неохотно мирились с ним пролетарские слои деревни – поденщики, батраки [257 - Такала И.Р. Указ. соч. С. 170.].

Конечно, картина несколько романтизирована. Если пьяных на деревенской улице стало меньше, то это определялось скорее уменьшением количества мужского населения [258 - Маевский Е. Непобежденное пьянство // Современник. 1915. № 2.]. В деревнях оставалась либо молодежь, еще не пристрастившаяся (хотя тайком и пробовавшая) к самогонке, либо древние старики, которым хватало и одной рюмки, после которой они отправлялись скорее на печь, чем на улицу.

Важно другое: в деревнях легко отказывались от ежедневной пьянки, но компенсировали «недостачу» в праздники, а их на Руси и тогда было великое множество – от церковных до светско-государственных. Вот тогда-то и запивали «по-черному», причем пили все, от мала до велика. Деревня погружалась в пьяный мрак, теряя человеческий облик, пропивая последнюю рубашку и последние сапоги.

Недостаток казенного вина восполнялся спиртным собственного изготовления, благо, что традиции в этом деле не умирали. По ходу дела вспоминали многочисленные, забытые рецепты гонки спиртного из всего, что попадало под руку. Существовал «промысел»: рецепты переписывали от руки, складывая исписанные листы в настоящие «амбарные книги», которые шли нарасхват на рынках крупных сел и деревень.

При росте инфляции и обесценивании рубля спирт, водка и самогон становились мерилом ценности произведенной продукции или выполненных работ. Существовали таксы – роспись в литрах – на забой скота, вспашку, уборку, привоз дров, ремонт и прочее. Были существенные различия в выплатах фабричным спиртом, самогоном или так называемой «бормотухой» – самодельным вином из овощей, фруктов и ягод, которые в большом количестве, без приложения человеческих усилий, росли на огородах: яблоки, груши, сливы, крыжовник, смородина, рябина, черемуха и прочее.

 2 7 20160314 1472881907

Шел процесс приспособления к обстоятельствам времени, а это означало, что общественные слои искали выход, дающий возможность оставаться законопослушным гражданином и, в то же время, удовлетворять потребность в привычной наркотизации души и тела [259 - Сум Н. Новое бытовое явление // Современный мир. 1915. № 5.].

Зарисовки «с натуры»

А.И. Чернецов, участник Первой мировой войны, находившийся после госпиталя «на поправке здоровья» в своем родовом имении в Орловской губернии, писал в дневнике:

 «12 декабря 1916 года.

Читал весь вечер пришедшие из Москвы газеты. Газеты трехлетней давности, но более читать нечего, поэтому прохожу все «от корки до корки». Менее всех мне нравятся «Русские Ведомости»: слишком много «соплей» (как говаривал мой денщик Иван Силаев). Пишут о «просветлении» мозгов в деревне после ограничения продаж спиртного… Наивные, кто из вас бывал в русском селе, кто выезжал за московские заставы? Кто? Розенберг? Пешехонов? И прочие?

Вспоминаю, как дня два назад наведались к нам крестьяне из ближайших деревень, из Опарино, Сказино и Репьево. Пьяные настолько, что еле-еле шевелили языками. Наглые, самоуверенные, ничего не боящиеся – ни Бога, ни царя! Требовали передать им в пользование наш старый парк, якобы для «подкрепления» своего хозяйства.

Я категорически отказал, они настаивали, кто-то даже угрожал, стращая меня «красным петухом».

Я, в ответ:

– Не надо пугать, понятно!

И, не сказав больше ни слова, повернулся и ушел в дом.

На ночь зарядил все оружие, забаррикадировался в одной из комнат, предварительно приказав заколотить окна на первом этаже.

Всю ночь не спал, прислушивался к каждому шороху, но все прошло, славу Богу, тихо.

Ждал нежданных гостей и на следующую ночь, но они так и не появились…

15 декабря 1916 года.

Рискнул сам проехать в деревню Опарино, захватив два заряженных револьвера. У одного из домов заметил «старого приятеля», который требовал от меня леса. Внимательно он следил за мной, пока мои санки не скрылись из виду.

Все обошлось, домой вернулся без проблем.

В деревнях – никакого порядка. Везде пьяные морды, везде можно купить самогон, от самого дешевого до самого дорогого. Для того чтобы раздобыть деньги на выпивку, продают все, даже крыши собственных домов. Думаю, что и лес мой хотели пустить на самогонку. Еще год-два назад можно было спокойно пройтись по улицам деревень ночью, поскольку о хулиганстве даже намеков не было. Сейчас все резко изменилось: могут запросто раздеть, побить и даже заколоть. И все это – посередь белого дня.

16 декабря 1916 года.

Вчера ночью, оказывается, сожгли моих соседей Шингалевых. Всех – самого Ивана Ивановича, его жену Елизавету Андреевну, детей, 16-летнюю Софию, 12-летнюю Елену и 10летнего Николая, – жестоко убили – закололи вилами, а тела бросили в горящий дом. Трупы успели вытащить верные слуги, но… все они были уже мертвы. Парк вырубили (за ночь!) почти полностью, забили всех коров и лошадей, разбили все, что не смогли унести. Как рассказывали свидетели, все нападавшие были пьяны, и даже там – на пожарище – пили захваченный с собой самогон. Трое из нападавших замерзли, товарищи о них забыли.

18 декабря 1916 года.

В имение Шингалевых прибыла рота солдат из самого Орла (еще десятка полтора казаков и полицейских). Произведены аресты, кажется, пятерых, еще десять человек выпороли прямо там же, в деревне – нагайками.

Крестьяне близлежащих сел притихли, боятся расправы. Даже не видно ни одного пьяного. (Самогон начала изымать прибывающая полиция. После прихода солдат полиция вновь осмелела, уже не прячется по углам.)

20 декабря 1916 года.

Все вернулось «на круги своя». Вновь пьяные крестьяне, вновь везде витает сивушный запах, вновь «делегации» из близлежащих деревень с требованием «поделиться» добром, вновь бессонные ночи в ожидании незваных гостей.

22 декабря 1916 года.

Вчера, поехавши в уезд, столкнулся на дороге с группой пьяных крестьян (при двух подводах), они едва держались на ногах, меня проводили недобрым взглядом. Вернувшись домой, узнал, что кто-то все же устроил рубку в нашем саду: срублены пять прекрасных сосен, причем две из них брошены. Скорее всего, это дело рук встреченных крестьян.

24 декабря 1916 года.

Вновь запылали соседские имения, новые жертвы (впрочем, с обеих сторон, со стороны грабителей – в результате пьянки и суровой морозной погоды).

Решил: оставаться в имении небезопасно, надо уезжать в Москву. Там, быть может, дождусь вызова в полк…

3 января 1917 года.

Давно ничего не записывал, слишком много новостей, но лишь на одной остановлюсь – гибель Гришки Распутина, этого исчадия ада, российского несчастия и проклятия… Подробности его гибели неизвестны (тело нашли в воде). Быть может, будучи в Москве, смогу узнать больше.

5 января 1917 года.

Чаша моя переполнена, все, уезжаю. Последней каплей стали события сегодняшней ночи, когда меня самого чуть не пригвоздили к стене вилами. Славу Богу, что не испугался и решился дать отпор. Расстрелял пятнадцать патронов, одного завалил насмерть, троих (кажется, так) ранил (из доброго десятка или больше), мужиков, решивших полакомиться моим имением…

Пишу, уже сидя в вагоне поезда «Орел-Москва»: на большой скорости проскакивая деревни, видел все то же – недобрый, злой взгляд крестьян, пьяные проклятия и пьяную круговерть. И… свежие кресты на сельских погостах» [260 - Из записок изгнанника. Прага, б.г. С. 15–18. (Печатается с сокращениями. – В. Т.)].

 «Сухой закон» в городе

Особенно наглядным стремление приспособиться к обстоятельствам (то есть раздобыть спиртное по низким ценам или самим его произвести) было заметно в городе, где получили широкое распространение многочисленные брошюры, в которых очень доходчиво и со знанием дела обывателю объяснялись способы изготовления спиртного из всех мыслимых ингредиентов. Гнали алкоголь из всего: из старого и забродившего варенья, дешевых конфет, из винограда и прочих подручных средств. У кого – то получалась страшная и гремучая смесь, ставшая причиной многочисленных отравлений, у других – вполне удобоваримый продукт, который молниеносно раскупался на черных рынках.

Качественные водку, коньяк и вино постепенно вытесняли суррогаты, употребление которых было небезопасно для здоровья [261 - Новосельский С.А. Смертность и продолжительность жизни в России. СПб., 1916.].

Но последнее, как правило, мало кого останавливало. Ведь, согласно все тем же брошюрам, существовал не один десяток способов избавить алкогольный напиток от тяжелых для организма примесей. Но очистка если и была, то на первобытном уровне – все технические «насадки» прочно оседали в организме выпившего какой-либо спиртовой денатурат [262 - См.: Мендельсон А.Л. Итоги принудительной трезвости и новые формы пьянства. Пг., 1916.]. Резко подпрыгнул вверх показатель смертности в результате отравлений. Порой врачам ничем не удавалось помочь пострадавшим, особенно тем, кто выпивал вместо спирта… кислоту (бывало и такое).

Рынок немедленно отреагировал на рост потребления суррогатов – произошел резкий скачок производства лака и политуры. В 1915 году увеличение по сравнению с 1914-м достигало (в северо-западных регионах России) для первого вида 520 %, для второго – 1575 %, а в центральных российских губерниях соответственно – 2320 % и 2100 %.

Нечистые на руку дельцы использовали любую лазейку, стремясь обойти запреты по производству и продаже спиртного. Так, резко увеличился объем лекарственных препаратов, основу которых составлял спирт. Благо, и Совет министров не запрещал выделение спирта на медицинские нужды. А потому в аптеках скупалось все, что при потреблении вызывало даже легкое опьянение. Особым спросом пользовались лечебные лосьоны и настойки, различные болеутоляющие средства.

В Петрограде, например, только за первый год войны из 150 аптек было продано в переработанном виде 984 тысячи литров чистого спирта, что составило свыше 3 млн бутылок водки на общую сумму 6,5 млн рублей. Оборот некоторых столичных аптек по продаже настоянных на спирту капель и разных видов одеколона достигал 500 и более рублей в день. Очереди в них напоминали очереди в казенных винных лавках в мирное время [263 - Запороженко В.Г., Гаплыков А.В. Указ. соч. С. 48.]. Правда, после 1914 года стояние в аптеке могло окончиться трагедией – товара порой было гораздо меньше, чем желающих. Однако все старались урвать свой «кусок»: возникавшие между очередниками перебранки перерастали в драки и поножовщину, иногда с летальными исходами. Подобные случаи фиксировались особенно часто в небольших заштатных городках, в населенных пунктах с преобладанием рабочих [264 - Маевский Е. Непобежденное пьянство…].

Но даже не получив заветного пузырька какого-либо спиртосодержащего препарата, самые отчаянные головы не унывали, следуя старой русской поговорке «голь на выдумки хитра». Вожделенную жидкость можно было приобрести из-под полы на растущих как грибы толкучках или в «стационарных точках» по производству и реализации суррогатов, коими уже к концу 1915 года были переполнены российские города (особенно их рабочие окраины) [265 - Мендельсон А.Л. Итоги принудительной трезвости.].

Полиция отмечала, что борьба с подобного рода торговыми точками напоминает борьбу со сказочным существом – многоголовой гидрой: на месте одной, отрубленной, головы появлялось две, три новых, еще более законспирированных, обслуживающих только свой круг «клиентов». Конспирировались и те, кто пользовался услугами нелегальных производств. Операции по пресечению распространения самопала превращались в настоящие детективные истории, в которых полиция вела борьбу с врагом-«невидимкой»: здесь были свои осведомители, «кроты», явки, пароли, шифры и прочая шпионская премудрость.

На выставке по вопросам «организации разумных развлечений для народа», проведенной в 1915 году, в качестве экспонатов был представлен весьма внушительный ассортимент спиртных напитков (более тридцати видов), самодельно изготовляемых из денатурированного спирта, одеколона, политуры и пр. Эти изделия практически свободно продавались на рынке под специальными названиями «ханжа», «дымок», «киндер-сюрприз» и т. п.[266 - Лисицын Ю.П., Копыт Н.Я. Алкоголизм (социально-гигиенические аспекты). М., 1983. С. 74; Такала И.Р. Указ. соч. С. 171.]

Состав их был многообразен, назначение – одно: отключить сознание от насущных проблем, отключить хотя бы на несколько часов, оторваться от реальности, забыть о погибших на фронте близких, родственниках, о нехватке продовольствия и промышленных товаров, о холодных квартирах и перебоях с выдачей заработной платы.

Что бы как-то снять напряжение в слоях населения, неравнодушных к движению на рынке спиртного, и не быть обвиненными в попрании традиций, правительство постоянно шло на малые уступки, которые, как правило, оборачивались большими неприятностями. Так, полиция получила право разрешать покупку спиртного на бытовые события: свадьба, похороны, рождения и крестины. Буквально через месяц-полтора в департамент полиции стали поступать известия о массовых злоупотреблениях. Полицейские чины не гнушались брать взятки, выдавая разрешения под «липовые» прощания с покойником или крещение младенцев (и сами не упускали случая выпить на дармовщинку). «Своих» полицейских обыватели не выдавали, рассчитывая, что они еще «пригодятся»: ведь не последний раз провожают в последний путь усопшего или крестят младенца.

Обеспокоенная состоянием нации интеллигенция со своей стороны делала все, чтобы уменьшить возможность левого производства и неконтролируемого распространения некачественной продукции, чтобы свести на нет всевозможные лазейки для барышников. Жаркие споры шли не только на страницах многочисленных периодических изданий, на университетских кафедрах или в лекционных аудиториях, в собраниях научно-исследовательских обществ или общественных организаций, но и на государственном уровне.

Так, Московская городская дума осенью 1917 года приняла постановление, в котором отмечалось, что «все крепкие напитки и другие спиртосодержащие вещества, оставшиеся от продажи прежнего времени или приобретенные разными способами впоследствии, хранятся у владельцев ресторанов, трактиров, харчевен, столовых, театральных, клубных и вокзальный буфетов, чайных и проч. при помещениях означенных заведений, вследствие чего, с одной стороны, совершенно не поддается учету количество и способ расходования этих веществ, а с другой стороны, удобство доставать напитки из здесь же находящихся складов дает возможность во всякое время брать их оттуда как для подачи посетителям, так и для продажи на вынос» [267 - Окунев Н.П. Дневник москвича (1917–1924). Париж, 1990. С. 7–8; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 182.].

По сути дела, гласные Думы требовали ввести жесткий контроль над запасами спиртного, его расходом, качеством и ценами, требовали повысить уровень ответственности владельцев развлекательных заведений за нарушение правил. С трибун вновь зазвучали гневные речи, однако ораторы оказались способными лишь сотрясти воздух. Прогрессивная общественность, как всегда, требовала большего, скорого и самого решительного, но дальше грозных речей и предостережений дело не шло.

Тризна или за здравие «зеленого змия»?

А, тем временем, с мест в центр, в департамент полиции продолжали поступать тревожные сообщения: В селе Михайловка Рязанской губернии день призыва совпал с местным религиозным праздником и соответствующим народным гулянием (срабатывал принцип «святое, не трожь»). Поводом к вспышке недовольства призывников послужили действия полицейского, который разорвал гармонь одного из ратников.

В ответ в толпе послышались крики «долой полицию!», «бей стражников!», и в полицейских полетели камни и комки грязи. После этого толпа двинулась к бакалейному магазину на центральной площади города и потребовала у хозяина вина, который отпустил сто бутылок. «Вдохновленная» толпа призывников направилась к зданию полицейского управления, где потребовала освобождения ранее задержанных участников беспорядков, а затем – к уездной земской управе. Увидев у дома исправника вооруженных полицейских, ратники вступили с ними в рукопашную схватку. Стражники и городовые спрятались в подвале дома. Озлобленные люди стали выбивать стекла, ломать забор и ветви фруктовых деревьев, некоторые даже пытались поджечь дом. Толпу остановили выстрелы нижних чинов полиции, которыми был убит один из мобилизованных, остальные повернули назад [268 - Канищев В.В. Русский бунт – бессмысленный и беспощадный…; Канищев В.В., МещеряковЮ.В. Анатомия одного мятежа.; Телицын В. Феномен русского провинциального бунтарства.]. Следствие, проведенное по результатам бунта, показало, что толпой никто не управлял, волнения вспыхнули и продолжались стихийно. В материалах дела особо подчеркивалось, что большая часть вины лежит на нетрезвых мобилизованных, но толика вины – и на полиции. Хотя действия последней по пресечению волнений были признаны «законными и оправданными».

В следственных бумагах внимание акцентировалось еще на нескольких обстоятельствах – на порядке проведения мобилизации, поддержании порядка, обеспечения безопасности самих мобилизованных, их родных и близких, военных чинов и местной администрации. Предполагалось даже поставить эти вопросы перед Министерством внутренних дел [269 - Телицын В. Феномен русского провинциального бунтарства…].

А периодическая печать стремилась рисовать ситуацию в радужных тонах. Например, журнал «В борьбе за трезвость» весной 1915 года писал: «Россия отрезвела. Отовсюду несутся добрые вести, что народ не только спокойно и мужественно переносит все тяготы военного времени, но что жизнь народная заметно улучшается. Исчезает хулиганство. Голытьба одевается и обувается. Крепнут хозяйства, растут народные сбережения». Но трезвость воцарилась в стране «в силу хотя чрезвычайного, но случайного обстоятельства. Россия перестала пить не по убеждению, к которому бы она пришла путем борьбы и размышлений, а потому, что в продаже не стало спиртных напитков. Зловещая искра пьянства не потухла, и для большинства населения наставшая трезвость – это вынужденный пост, с которым оно мирится, но до определенного времени. Поэтому в новых условиях на смену борьбы против пьянства должна прийти борьба за трезвость» [270 - Копьев П. Трезвость и наши задачи // В борьбе за трезвость. 1915. № 3–4. С. 10–13; Такала И.Р. Указ. соч. С. 169.].

 2 8 20160314 1617587800

«В первые месяцы войны земские и представительные обзоры, а также сообщения в прессе дружно свидетельствовали: сухой закон поддерживает подавляющее большинство россиян. Дети пишут письма царевичу и благодарят его отца. Женщины перестали бояться побоев пьяного мужа и выражают «глубокую благодарность Тому, Кто им сделал такую великую милость». Главы семейств активно участвуют в мирских сходах и больше не позволяют «кулакам» манипулировать ими с помощью алкоголя. Дворяне и фабриканты довольны, что крестьяне и рабочие проявляют больше почтения, исчезли «пьяницы», которые в 1905 году подбивали на забастовки и погромы. На вершине этого нового гармоничного сословного общества возвышался добрый царь-батюшка, который запрещением пожаловал народ «огромной благодатью»» [271 - Мак-Ки Артур. Указ. соч. С. 154.].

Картина красочная, но не отражающая в полной мере реальность, сложившуюся в русских селах и городах. Периодические издания представляли то, во что хотели верить, что хотели видеть, а не то, что было на самом деле.

Но, видимо, средства массовой информации настолько активно влияли на сознание граждан, что осторожный и рассудительный (и, в то же время, язвительный сатирик, чье острое перо «вскрывало» российскую пошлость) А.А. Аверченко выпустил специальный «прощальный» сборник под убийственным названием: «Осиновый кол на могилу зеленого змия».

 «Российские газеты хранили патриотическое молчание по поводу беспорядков во время мобилизации, печатали многочисленные материалы о пьянстве немецких и австрийских солдат. Некоторые медики даже утверждали, что любовь немцев к пиву «парализовала» их моральные устои, после чего они совершали акты жестокости без угрызения совести. Казалось, что непокорное российское крестьянство мгновенно превратилось в боевую силу, более могучую и профессиональную, чем самые современные легионы кайзера» [272 - Мак-Ки Артур. Указ. соч. С. 152; Оськин Д.Р. Записки солдата. С. 39.].

 2 9 20160314 1488526109

Хоронить «зеленого змия» оказалось делом преждевременным [273 - МаевскийЕ. Непобежденное пьянство.]. Он и не собирался издыхать. Ему была уготована более длительная, чем предполагали многие, жизнь. Рассудительный и знающий суть проблемы профессор медицины И.Н. Введенский предостерегал от опрометчивых и поспешных оценок: «Алкоголь играл слишком большую роль в нашей жизни, чтобы внезапный переход к трезвости прошел легко и болезненно. С исчезновением водки образовалась в бытовом укладе народа пустота, которую жизнь стремится так или иначе заполнить, и это приспособление к новым условиям принимает формы болезненные и опасные» [274 - Введенский И.Н. Опыт принудительной трезвости. М., 1915. С. 18 – 19.].

Быть может, образовавшуюся пустоту заполняли радикальные идеи, в первую очередь, о свержении той власти, которая вводила ограничения на продажу спиртных напитков. И, быть может, этим же объясняется столь резкий взлет популярности левых партий: большевиков, социалистов-революционеров – тех, кто не побрезговал бы сыграть на низменных чувствах толпы.

Попытка усидеть на двух стульях всегда подводила российские власти. Так и в годы Первой мировой войны: одной рукой запрещали, другой – создавали новые лазейки. В ряде мест власти, стремясь избежать выплеска недовольства и погромов, разрешали открывать винные лавки во время отправки мобилизованных [275 - Драгуновский Я.Д. Моя жизнь // Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-1930-е годы. М., 1989. С. 331.]. Результат: летом 1914 года отмечено более сорока погромов во время мобилизационных действий. Одна треть из числа задержанных объясняла свои действия «нехваткой» спиртного, остальные две трети – тем, что хотели бы «разобраться» с германцами сначала у себя на родине, а уж потом ехать на фронт, где и «продолжить начатое дело». Но все задержанные были в нетрезвом состоянии и после протрезвления даже толком не могли вспомнить о ходе событий – погрома или драки.

В «бой» шли все, каждый принимал, как правило, дармовую чарку – для храбрости и повышения агрессивности. Масштабные беспорядки вспыхнули в далеком от столичных центров и линии фронта Барнауле, где многотысячная толпа взяла штурмом винный склад, а затем целый день громила город. На подавление беспорядков были брошены воинские подразделения, в результате погибло 112 человек [276 - Канищев В., Протасов Л. Допьем романовские остатки! Родина. 1997. № 8. С. 62; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 180.].

Громили всех, чья фамилия вызывала сомнения в «русском» происхождении. Хозяевам же винных заведений доставалось вне зависимости от национальной принадлежности, бить или не бить решали в зависимости от того, дает ли владелец винной лавки спиртное взаймы (деньги уже были пропиты) или нет.

И большое количество жертв среди мирного населения объясняется пьяным «угаром», алкогольным «бесстрашием»: вконец опьяневшие русские мастеровые и крестьяне лезли грудью на солдатские штыки. Их, пьяных, били нагайками и прикладами, топтали конями и поливали – порой на морозе – из пожарных шлангов, но все было тщетно: трезвела толпа очень медленно, а похмельный синдром как внутренняя побудительная сила оказывался сильнее, чем страх перед нагайками. 1915 год ознаменовался пьяными погромами в Москве, связанными с разгромами немецких фирм: «Имущество разбиваемых магазинов и контор уничтожалось без расхищения, но к вечеру и настроение толпы и состав ее значительно изменились, начался грабеж, в котором немалое участие приняли женщины и подростки; во многих случаях ограбленные помещения поджигались». Разгром «водочной фабрики Шустера и винных погребов еще более озверил толпу, которая начала уже врываться в частные квартиры, разыскивая немцев и уничтожая их имущество. Поджоги, грабежи, буйства продолжались всю ночь с 28 на 29 мая, и только утром этого дня был прекращен совместными усилиями полиции и войск, с применением оружия, так как в некоторых местах толпа проявила попытки строить баррикады» [277 - Кирьянов Ю.И. «Майские беспорядки» 1915 г. в Москве // Вопросы истории. 1994. № 12. С. 140; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 181; Юниверг Л. Издательский мир Иосифа Кнебеля. Иерусалим, 1997.].

В штурме винных складов тоже участвовали женщины и подростки, и на их долю спиртного оказалось более чем достаточно. Эти социальные слои оказались самыми агрессивными, в пьяном виде они были готовы уничтожить все, стоявшее у них на пути. Но, судя по имеющимся данным, баррикады возводили и вполне дееспособные мужчины, и, будь у них на руках оружие, дело обернулось бы большой кровью. То, что на подавление «пьяных бунтов» бросали уже не только полицию, но и армейские части, говорит о серьезном разрастании конфликта.

Правительство же упорно гнуло прежнюю линию. Сокращение доходов от продажи спиртных напитков решили компенсировать введением новых налогов и увеличением старых, что, естественно, вызвало рост цен и появление дефицита. С прилавков магазинов исчезали многие промышленные товары, росли очереди в продуктовых лавках, ассортимент которых неизменно сокращался. Зато росли показатели «черных рынков», где можно было найти все, в чем была потребность [278 - Никитский А. Милитаризм и алкоголизм.].

Последствиями антиалкогольных действий русского правительства можно считать и рост спекуляций зерном, перегонки его на самогон, сокращения хлебных поставок [279 - Виноградов М.М. Потребление водки в России и урожай. СПб., 1914.]. Хлеб прятали, продавали по явно завышенным ценам, не останавливались перед созданием нелегальных «цехов» и лавок по продаже самогонки. Самодельные спиртные напитки в российской деревне гнали не только из зерна, но и из свеклы, яблок, слив и проч., придумывая для них оригинальные названия: «кумышка», «сонная», «гвоздилка». Технология производства подобных «продуктов» хромала, причем «на две ноги», результат – массовые отравления покупателей, особенно в городах. Предприимчивые производители расширяли рынки сбыта, вывозя в уездные и губернские центры целые караваны самогонки [280 - Бородин Д.Н. В защиту трезвости (по поводу домогательств пивоваров и виноделов). Петроград, 1915.]. Увеличение закупок сахара, увлечение самогоноварением даже в городах приняло размах эпидемии. Сахар невозможно было найти даже в самых шикарных ресторанах Петрограда и Москвы: кофе там подавали «постным». Зато в ресторанах рангом пониже, прозванных в народе «рыгаловка» и не имеющих права на торговлю спиртным, водку и низкопробный ко – ньяк подавали в… заварочных чайниках или в небольших кофейниках. Об этом существует огромное количество свидетельств – в мемуарной литературе, переписке и дневниках. Кстати, услугами «рыгаловок» пользовались и довольно весомые государственные фигуры, в частности, Григорий Распутин, который устраивал в подобного рода заведениях настоящие оргии.

По проведенным подсчетам, в 1915 году власти раскрыли почти 6000 случаев незаконного производства алкогольных напитков, а в период только с сентября 1916-го по май 1917 года – уже 9351 случай [281 - Мак-Ки Артур. Указ. соч. С. 156.], было прикрыто более 500 сомнительных заведений, скрывавших свою деятельность под разнообразными вывесками. Правда, уже через один-три месяца 2/3 из них возобновили свою деятельность, благодаря взяткам, протекциям, личным знакомствам и т. д. Во вновь открытых пивных лавках цены возрастали (владельцы объясняли это необходимостью покрыть расходы, связанные со взятками), а качество спиртного падало. Экономили на всем, в первую очередь, – на человеческом желудке.

Изгнанный из легальной жизни алкоголь вернулся подпольно и привел с собой другого дьявола – наркотики. Уже 1914 год ознаменовался резким ростом наркомании (в 1915 году последовало постановление российского правительства «О мерах борьбы с опиумокурением»), в ход шел не только мак, но и конопля всех разновидностей, особые сорта мха, древесная кора и прочее. Скачок в потреблении растительных наркотиков повлек за собой всплеск преступности в 1916 году, причем не только в городе, но и в деревне (чего раньше не наблюдалось). Сил полиции просто не хватало, население уже боялось выходить вечером из своих домов. В ряде городов – Красноярске, Владивостоке, Владимире – обыватели создавали собственные охранные дружины, которые несли службу по обеспечению безопасности мирных граждан. Писали даже специальные инструкции, в которых прежде всего отмечалась необходимость пресечения деятельности нелегальных производств спиртного, задержания обозов с самогонкой, идущих из близлежащих деревень, и другое. Первое время подобные меры приносили плоды, но фронт требовал все новых пополнений живой силы, и охранные дружины лишались молодых и здоровых мужчин. Приходившие им на смену не отличались необходимым для подобной работы здоровьем, зачастую поддавались соблазну взяток и на многие вещи смотрели сквозь пальцы.

Далеко не все полицейские чины относились к отрядам самообороны с симпатией: одни не хотели терять власть над обывателем, другие – нечистые на руку представители правопорядка – не хотели терять «приработок» в виде взяток.

Опасный «человек с ружьем»

Наиболее сложная ситуация с потреблением спиртного сложилась в русской армии. «Коллективная потребность в наркотизации» [282 - Булдаков В. Красная Смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 91.] здесь проявилась, как нигде в русском обществе, в самых невероятных казусах.

Как отмечает один из современных исследователей, «бывшие крестьяне могли неплохо воевать, если армия наступала, а им перепадало кое-что из трофеев. Позиционной войны они не любили. Солдаты охотнее шли в атаку, узнав, что у противника полны фляжки спиртным. В дальнейшем стремление «зашибить дрозда» (напиться до потери сознания) для многих приобрело навязчиво-патологический характер. Случаи, когда после захвата спиртных заводов десятки солдат напивались до смерти, становились широко известны» [283 - Булдаков В. Указ. соч. С. 29; Моргачев Д.И. Моя жизнь // Воспоминания крестьян-толстовцев. С. 250–251.].

Еще большее количество солдат оказывалось на больничной койке с единственным диагнозом – «отравление». По некоторым данным, количество пострадавших от самопального алкоголя оказалось на порядок выше, чем от венерических болезней – сифилиса или гонореи.

Стремление подавить неуверенность и страх спиртным особенно негативно сказалось в среде пехотинцев, набираемых, как правило, из крестьянской среды. Пристрастившиеся в армии к алкоголю (причем к приему определенных доз ежедневно) вчерашние солдаты, будучи демобилизованными – из-за ранения или болезней – уже не могли отвыкнуть, и «ежедневная чарка самогона» становилась обязательной частью повседневной жизни. Пенсии увечных воинов оставались небольшими, и в уплату за самогон шли домашние вещи, неприкосновенные запасы семенного зерна, рабочий и продуктивный скот. Семьи нищали, распадались, теряли своих кормильцев [284 - См.: Школа трезвенных работников в семье // В борьбе за трезвость. 1915. № 9-10.]. В центральных губерниях России в 1916 году был зарегистрирован резкий скачок самоубийств среди вернувшихся с фронта солдат – комиссованных по ранению или болезням.

При потере мужей, сыновей или родителей в запой ударялись женщины, не знавшие удержу в стремлении утопить в вине свое горе – ради покупки очередной порции алкоголя продавались все ценные вещи (вплоть до икон), дети лишались одежды и последнего куска хлеба.

Крайне негативно влияли на солдат казаки. Если офицеры невольно прививали нижним чинам привычку к пьянству и безделью, то казаки – к разбою [285 - Булдаков В. Красная Смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 29; Оськин Д. Р. Записки солдата… С. 180, 269; Пирейко А.М. В тылу и на фронте империалистической войны. Воспоминания рядового. Л., 1926. С. 25, 46; Степун Ф. Из писем прапорщика-артиллериста. Одесса, 1919. С. 16, 21–22.]. Сказывались, видимо, особенности их менталитета – казачество и без водки занималось откровенным мародерством. Им мало кто препятствовал – шла война, и трофеи составляли неотъемлемую часть боевой атрибутики. Пехота, завидующая казакам, не оставалась в стороне. Однако если здесь и присутствовал фактор влияния, последний был скорее косвенным и неосознанным.

Вряд ли и офицеры «прививали нижним чинам привычку к пьянству и безделью». Необходимо учитывать, что уже к середине 1915 года большую часть офицеров составляли призванные из запаса или прошедшие ускоренные курсы прапорщиков. Безделье и пьянство никогда не были присущи вчерашним присяжным поверенным или государственным чиновникам.

Многие дневники российских офицеров – участников кровавых битв Первой мировой и Гражданской войн – фиксировали последствия безудержной тяги к алкоголю солдат и офицеров. Борьба с пьянством на фронте напоминала какую-то нелепую карусель: карателей, в награду за подавление пьяных беспорядков, обещали наградить… все той же водкой или спиртом, причем в том количестве, за которое еще день назад преследовались «бунтовщики».

Замечено, что «в ходе анализа путей деморализации армии особое место занимает проблема социально-бытовой наркотизации. Крестьянин прежде пил исправно, но «сезонно», иной ритм профессиональных тягот порождал другую – более частую – очередность расслабления. «Сухой закон» больно ударил по психике солдатской массы: вусмерть перепившиеся батальоны, а то и полки захватившие винный заводик, – наглядное тому подтверждение.

Явления такого рода не стоит огульно записывать в разряд свидетельств «разложения» действующей армии. Повторим еще раз: во время мобилизаций новобранцы бунтовали оттого, что их переход в новое состояние не получил своеобразного ритуального закрепления в виде гульбы. Но дело не в пресловутом «русском пьянстве»: на грани бунта оказались и вовсе непьющие мусульмане из-за вопиющего неуважения к конфессиональным особенностям принятия пищи. Будущие воины просто требовали понимания своих человеческих потребностей. Ощущения этого армия и власть не давали» [286 - Булдаков В. П. Истоки и последствия солдатского бунта: к вопросу о психологии «человека с ружьем» // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М.,1997. С. 209–210.].

Тяге к пьянству более всего была подвержена русская пехота. Это можно объяснить множеством факторов: и стремлением заглушить страх перед возможностью страшной смерти во время штыковых атак, и «сохранностью здоровья» во время марш-бросков – под дождем, палящим солнцем или при самом суровом морозе, и поднятием «тонуса» на время наступления под пулеметным огнем. Сказывалось и другое. В пехоту набирали «остаточный элемент» – неграмотных крестьян, бывших уголовных преступников, нестроевых, политически неблагонадежных и т. п. Именно эти «контингенты» были весьма подвержены алкогольной зависимости. И именно в пехоте отмечались самые многочисленные случаи драк на «пьяной» почве, самострелов и самоубийств, воинских преступлений. Большая часть дезертирства также приходилась на пехоту, немало случаев бегства из воинских частей происходило в нетрезвом состоянии.

За пехотой следовала артиллерия, затем – кавалерия, завершали список военно-морской флот и авиация. Больше всех повезло артиллеристам – им выдавался спирт на обработку прицелов и прочего оборудования. На технические нужды спирт, конечно же, использовался, но в мизерных дозах, большая его часть шла на выпивку или обмен, осуществляемый между различными родами войск.

Кавалерию бросали на подавление пьяных бунтов и на поддержание порядка на территории заводов, складов и железнодорожных станций, где скапливались спиртные эшелоны. Поэтому в ее рядах спиртные запасы тоже не переводились.

Пили все – и православные, и состоящие на русской службе католики, и мусульмане, и иудеи. Пьянство охватывало и строевые части, и рабочие батальоны, и нестроевые команды, и обозников, и младший медицинский персонал. Мрачное настроение и страх перед будущим заглушали водкой. Размякшие мозги легче поддавались агитации, алкоголь развязывал языки – и тогда в сторону властей, военных и гражданских, летели новые обвинения, причем во всех грехах.

 2 10 20160314 1247094880

Захмелев, солдаты могли ударить офицера, оскорбить гражданское лицо, открыть беспорядочную стрельбу, отказаться выполнять приказы. Армия, таким образом, постепенно разлагалась, особенно это было заметно в запасных частях, где тоску по дому и «свободное время» заливали спиртным. Все ждали каких-то серьезных изменений, особенно после падения российского самодержавия в марте 1917 года, но ожидания оказались напрасными…

Первая мировая война породила новый социальный тип – «человека в шинели» или «человека с ружьем», приведшего Россию к социальной революции и перевернувшего устои общества и государства.

 «Человек в шинели» впитал в себя традиционные для российского бунтаря черты: стремление к тотальному разрушению, коллективная тяга к наркотизации и отношение к насилию, как к единственному средству для разрешения социальных проблем, – помноженные на модернизаторские инновации: вера в утопические парадигмы, атеизм и стремление к всеобщей уравнительности.

История «сухого закона» позволяет выявить важные аспекты российской политической жизни того периода. В 1914 году большинство россиян верили, что расширение личной власти Николая II может спасти нацию от внутреннего врага – пьянства. Но к началу 1917 года на «узду» царя уже никто не обращал внимания, так как «освобождение» открыло широкие возможности для массового нарушения всех существующих законов [287 - Мак-Ки Артур. Указ. соч. С. 148.* Ханжа – распространенное в начале ХХ века название крепкой самодельной низкокачественной алкогольной смеси, приготовлявшейся из денатурированного спирта, политуры и пр.]. Грянула русская революция, обернувшаяся кровавой гражданской войной и диктатурой.

© В.Л.Телицын, 2016

Текст приводится по изданию: XX век. Градус новейшей российской истории. От "пьяного бюджета" до "сухого закона" М.: Пробел-2000, 2004. ISBN: 5-98604-067-8.

  • Комментарии
Загрузка комментариев...