Византийский Ковчег | Княжеские съезды (Глава из монографии «Власть в Древней Руси. X–XIII века»)

Княжеские съезды (Глава из монографии «Власть в Древней Руси. X–XIII века»)

108
51 минута

В недавно опубликованной статье, посвященной институту княжеских съездов на Руси, московский историк А. С. Щавелёв посетовал на то, что со времени обращения к этой теме Г. Г. Тельберга (1905) мера ее изученности возросла не принципиально.[128] Если иметь в виду количество специальных публикаций, то, наверное, с таким утверждением можно согласиться. Действительно, их не много, хотя и больше, чем об этом знает молодой исследователь.[129] Если же говорить о постижении сущности этого явления, а также его места в государственном развитии Руси, то придется признать полную некорректность такого высказывания, «мера» изученности княжеских съездов в работах советских историков-руссистов оказалась такой, что принципиально выйти за ее методологические пределы не удалось и автору новой публикации.

В. Т. Пашуто считал княжеские съезды «высшим органом власти феодалов», а А. С. Щавелёв — политическим институтом, в котором наблюдается «нарастание феодальных элементов за счет привлечения на них представителей светской и духовной знати некняжеского происхождения».[130] Новации же его свелись, по существу, к тому, что, в отличие от предшественников, считавших съездами только социально значимые княжеские сборы, он в качестве таковых видит любые встречи князей. Потому и насчитал их в домонгольский период 170, полагая, что и эта цифра не является исчерпывающей. Многие из них не попали на страницы летописей, что вполне возможно.

Прежде, чем приступить к анализу известий о княжеских съездах на Руси, необходимо отметить, что их выборку составят сравнительно немногие летописные свидетельства. По существу, только те, в которых действительно отражены общерусские проблемы, требовавшие коллективных княжеских решений. Будь-то в сфере законодательства, внутреннего миропорядка или же внешних отношений. Чаще всего князья собирались для обсуждения вопросов войны и мира с половцами. Инициаторами их созыва на снемы или сонмы, как правило, были великие киевские князья, местом их проведения — Киев или какой-либо пункт Киевской земли. Институт этот действовал вплоть до монголо-татарского нашествия, хотя и не имел сколько-нибудь четкой процедурной регламентации. В том числе и по периодичности его функционирования, в чем никакой регулярности не было. Съезды собирались от случая к случаю.

В свое время исследование вопросов места и роли съездов в политической системе Руси я начал с анализа известий о Любечской встрече князей. При этом, назвал ее первой в ряду аналогичных общерусских встреч. Если исходить из количественного состава участников, то, наверное, ее можно квалифицировать и так. Но если из характера обсуждаемых проблем, первенство придется отдать встрече Ярослава Мудрого и Мстислава Тмутараканского, состоявшейся в 1026 г. у Городца. На ней были приняты решения чрезвычайной важности, имевшие безусловно общерусское значение.

В летописи сказано, что братья поделили Русскую землю по Днепру: «Ярославъ прия сю сторону, а Мьстиславъ ону».[131] Формально произошел раздел сфер влияния, фактически же была установлена дуумвирная форма правления на Руси, покончившая с длительной княжеской усобицей. При этом, старшим князем признавался Ярослав. Это определенно следует из слов Мстислава: «Сяди в своемь Кыевѣ: ты еси старѣйшей братъ, а мне буди си сторона».[132] Летописец подытожил свой рассказ следующей фразой. «И начаста жити мирно и в братолюбьствѣ, и уста усобица и мятежь, и бысть тишина велика в земли».[133] Особенно примечательным здесь является то, что несмотря на раздел, для летописца Русская земля осталась единой. Тишина установилась не в землях, но в земле.

Раздел по Днепру, о котором, время от времени, будут вспоминать киевские Мономаховичи и черниговские Ольговичи, был не государственным, но обычным административным размежеванием владельческих полномочий между Ярославом и Мстиславом. Именно так его понимали уже Ярославичи, когда он не стал преградой для вокняжения в Киеве Святослава, а затем и Всеволода. И в последующем черниговские князья неоднократно будут занимать великий стол киевский. На попытки князей из клана Мономаховичей обосновать незаконность их претензий на Киев ссылкой на соглашение Ярослава и Мстислава, черниговские Ольговичи неизменно отвечали, что имеют равные права с Мономаховичами. Так было в 1174 г., когда великий киевский князь Ярослав Изяславич напомнил Святославу Всеволодовичу о давнем разделе по Днепру, а также в 1195 г. когда аналогичный аргумент был предъявлен Рюриком Ростиславичем, Всеволодом Юрьевичем и Давыдом Ростиславичем Ярославу Всеволодовичу. В обоих случаях черниговские князья не считали себя связанными этим давним договором. Мотивация их равных прав на Киев была совершенно бесспорной. Они являлись единого деда внуками.

1174 г. «Он же (Ярослав Изяславич — П.Т.) поча ему (Святославу Всеволодовичу — П.Т.) молвити: «Чему тобѣ наша отчина, тобѣ си сторона не надобѣ»». На что Святослав ответил: «Я не угринъ и не ляхъ, но единого дѣда есмы внуци, а колико тобѣ до него (Киева — П.Т.), толико и мнѣ».[134]

1195 г. «Тое же осени сослався Рюрикъ со Всеволодомъ сватомъ своимъ и с братомъ своимъ Давыдомъ послаша мужи свои к Ярославу и ко всимъ Олговичам рекше: „Целуй к намъ крестъ со всею своею братьею, яко вы не искати отчины нашея Кыева и Смоленьска под нами и под нашими дѣтьми и под всимъ нашими Володимеремъ племенемь. Како насъ раздѣлилъ дѣдъ нашѣ Ярослав по Дънѣпру, а Кыевъ вы не надобе“».

«Ольговичи же сдумавше и пожалиша себе рекше ко Всеволоду: „Ажь ны еси вмѣнилъ Кыевъ тоже ны его блюсти подъ тобою и подъ сватомъ твоимъ Рюрикомъ, то в в томъ стоимъ, аже ны лишитися его велишь отинюдь, то мы есмы не угре, не ляхове, но единого дѣда есмы внуци. При вашем животѣ не ищемь его, ажь по вас кому Богь дасть“».[135]

 

Ярослав I Владимирович Мудрый. 1890г.
Автор: Верещагин В. П.
Источник: История Государства Российского в изображениях Державных его Правителей с кратким пояснительным текстом. Рисунки В.П. Верещагина. СПб., 1890г.

В летописи сказано, что встреча Ярослава и Мстислава произошла у Городца, хотя и не уточнено у какого: Остерского или Киевского. А. С. Щавелёву кажется, что предпочтительнее отнести ее к Остерскому Городцу, поскольку он находился точно посредине между «столицами» двух братьев — Киевом и Черниговом. Однако, в любом случае, согласно ему, встреча проводилась во владениях Мстислава, что будто бы свидетельствует о его доминировании.[136]

 

Единоборство Мстислава Удалого с Редедя 1022год. 1836г.
Автор: Чориков Б. А.
Источник: Живописный Карамзин, или Русская история в картинах, издаваемая Андреем Прево. Рисунки Б.А. Чорикова. СПб., 1836г.

 

Но в том-то и дело, что не в любом случае. Если в Городце Киевском, в пользу чего свидетельствует летописное известие, то тогда определенно во владениях Ярослава. «В лѣто 6534. Ярославъ совокупи воя многы, и приде Кыеву, и створи миръ с братом своим Мьстиславомъ у Городьця».[137] Ведь известно же, что и после раздела за Киевом оставалась на Левобережье полоса шириной до 15 км. Тем более это справедливо ко времени до раздела. Однако, если бы встреча братьев состоялась и в Городце, что на Остре, она не могла бы свидетельствовать о каком-то доминировании Мстислава. Здесь нужно руководствоваться не сомнительными домыслами, а словами самого Мстислава, признавшего старшинство Ярослава и отказавшегося от претензий на Киев.

 

Наставление Ярослава сыновьям 1054г. 1836г.
Автор: Чориков Б. А.
Источник: Живописный Карамзин, или Русская история в картинах, издаваемая Андреем Прево. Рисунки Б.А. Чорикова. СПб., 1836г.

Следующий съезд князей, судя по свидетельству летописной статьи 1054 г., был собран Ярославом Мудрым, чтобы огласить сыновьям свое политическое завещание. В летописи не сказано, когда он состоялся, но, видимо, незадолго до смерти Ярослава. В исторической литературе это событие не получило должной оценки, хотя было несомненно очень важным политическим актом. В определенной мере завещание Ярослава можно рассматривать предтечей решений Любечского съезда. Закрепив за сыновьями главные столы и земли, Ярослав призвал их жить в мире и согласии, не допускать розни и распрей, которые погубят «землю отець своихъ и дѣдъ своихъ, юже налѣзаша трудомъ своимъ великимъ». При этом, старшим князем Руси, согласно завещанию Ярослава, был Изяслав, получивший Киев. «Се же поручаю в собе мѣсто столъ старѣйшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушайте, якоже послушаете мене, да тои вы будеть в мене мѣсто».[138]

К сожалению, в завещании Ярослава ничего не было сказано о том, кому должен был перейти киевский стол после Изяслава. По мнению А. П. Толочко, этим рядом предусматривался переход власти к братьям по старшинству.[139] Исходя из реальной практики, наверное, так оно и было. Правда, уже в 1073 г. Святослав и Всеволод этот порядок поставили под сомнение. Они изгнали из Киева Изяслава, а великим князем стал Святослав. Но даже если бы этого не случилось и братья поочередно правили в Киеве, неизбежно должен был встать вопрос: кому княжить после кончины последнего Ярославича? Из ответа Владимира Мономаха, как будто, следует, что и это было предусмотрено: старшему из рода Изяслава. Однако, на этом, по-видимому, и заканчивалось, если не юридическое, то моральное действие Ярославого ряда. После смерти Святополка Мономах нарушил его, а своей передачей киевского стола сыну и вовсе от него отказался.

В исторической литературе можно встретить мысль, что своим завещанием Ярослав Мудрый положил начало процессам дробления страны, поскольку утверждал в каждой земле равноправного князя.[140] Из содержания завещания это не следует. Наоборот, в нем подчеркнуто старейшинство киевского стола и князя, которому он отходил. Именно Изяславу вменялось в обязанности поддерживать порядок между братьями. «И тако раздали имъ грады, заповѣдавъ имъ не преступати предѣла братня, ни сгонити, рекъ Изяславу: „Аще кто хощеть обидѣти брата своего, то ты помогай“».[141]

На основе завещания, как полагал Б. Д. Греков и другие историки, «три старших Ярославича заключили между собой союз, образовали триумвират и, таким образом, поддерживали мир и единство огромной территории Восточной Европы».[142] Наверное союз этот можно назвать триумвиратом, но при одной несомненной констатации, что старшим в нем был киевский князь.[143] В пользу этого свидетельствуют общие мероприятия Ярославичей — походы на чудь и голядь, торков, половцев, на Всеслава — во главе которых летопись всегда называет Изяслава. О старшинстве киевского стола говорит и тот факт, что именно он был вожделенной мечтой каждого из старших Ярославичей. Святослав для ее достижения не остановился даже перед нарушением принципа старшинства.

По мнению Л. В. Черепнина, такая организация правительства была основана на вассально-иерархических отношениях между членами правящей княжеской фамилии.[144] А. Е. Пресняков также видел в этом «ряде» не установление нового строя власти, но согласование начал государственного единства Руси и их компромисса с практикой семейного раздела земель.[145] Несмотря на закрепление их за несколькими князьями, власть над ними сохранялась за Киевом. В пользу этого свидетельствует, в частности, летописная запись о вокняжении третьего Ярославича — Всеволода, «Всеволодъ же сѣде Кыевѣ на столѣ отца своего и брата своего, приимъ власть русьскую всю».[146] Эта «вся русская власть» позволила ему произвести новое перераспределение столов, в результате чего сыны Изяслава Святополк и Ярополк получили Новгород и Владимир Волынский, а его сын Владимир был посажен в Чернигове.


Мощевик с частицами мощей Бориса и Глеба в соборном храме Борисоглебского Дмитровского монастыря в городе Дмитров Московской области.
28 февраля 2016 года. Фот. Зобков Юрий

Источник: http://temples.ru/show_picture.php?PictureID=192916

Еще один съезд Ярославичей состоялся в 1072 г. в Вышгороде. Поводом для него послужило перенесение мощей Бориса и Глеба во вновь выстроенный Изяславом храм Однако кроме участия в этих торжествах князья, как полагал М. Н. Тихомиров, составили и новый судебный кодекс, т. н. Правду Ярославичей.[147] Б. Д. Греков, исходя из наличия в заголовке уточнения «по Ярославе», утверждал, что кодекс этот мог быть выработан раньше, вскоре после 1054 г.[148] Присутствие на съезде боярина Чудина Микулы, о котором говорится в летописной статье 1072 г., что он держал тогда Вышгород, дает все же больше оснований приурочивать создание Правды Ярославичей к этому времени.

Однако независимо от того, когда был составлен новый кодекс, совершенно очевидно, что это был плод коллективного творчества князей и их ближайших помощников. Как следует из самой Правды, главным в нем была отмена кровной мести. «И отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати, а ино все, яко же Ярослав судил, тако же и сынове его уставиша».[149]

Б. Д. Греков склонялся к мысли, что это замечание относилось к древнейшей Правде, данной Ярославом новгородцам, а Правда Ярославичей имела и другие нововведения. В частности касающиеся неприкосновенности княжеской вотчины, сохранности княжеского хозяйства, охраны представителей княжеской администрации и некоторые другие.[150] Доказать это сложно, но вряд ли бы столь представительное княжеско-боярское совещание собиралось только для отмены кровной мести. Определенно новый судебный устав был полнее Правды Ярослава и свидетельствовал об укреплении роли государства, озаботившегося созданием единого законодательства для всей страны.

 

Иван Билибин. Съезд князей. 1907

Инициированный Изяславом, вышгородский княжеский съезд несомненно преследовал цель консолидации старших Ярославичей в деле укрепления (может быть восстановления нарушенного событиями 1068–1069 гг.) политического единства Русского государства.

В череде княжеских съездов, особое место занимает Любечский, состоявшийся в 1097 г. Подробно описанный в летописи, он проливает свет не только на тот круг вопросов, которые постоянно приходилось решать князьям, но также и на то, какая подготовительная работа предшествовала их встречам и каков был состав их участников. Все это очень хорошо видно из приглашения направленного Святополком Изяславичем и Владимиром Мономахом Олегу Святославичу. «Поиди Кыеву, да порядъ положимъ о Русьстѣи земли пред епископы, и пред игумены, и пред мужи отець наших, и пред людми градьскыми, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых».[151]

Выбор Киева местом съезда мотивировался Святополком и Владимиром тем, что он был столом «отець наших и дѣдъ нашихъ», а также старейшим городом во всей земле. Олег отказался участвовать в этом совете и тогда киевский и переяславский князья решили вынудить его к этому силой. При этом, видимо, уступили ему в том, где должен состояться княжеский сбор. Вместо Киева для него был определен черниговский город Любечь.

Из летописного рассказа о самом съезде явствует, что в нем приняли участие практически все старшие князья Руси. «В лѣто 6605. Придоша Святополкъ и Володимеръ, и Давыдъ Игоревичь, и Василко Ростиславичь, и Давыдъ Святославичь, и брат его Олег, и сняшася Любячи на устроенье мира».[152] О присутствии на съезде княжеских мужей, представителей духовенства и горожан ничего не сказано, однако вряд ли следует сомневаться, что они там были. Князья приняли чрезвычайно важные для всей страны решения: о солидарности и единстве, необходимых для обороны Русской земли от половцев («отселѣ имемся въ едино сердце и блюдем Рускыѣ земли»), а также о внутреннем мире («каждо да держить отчину свою»).[153]

Как казалось А. Е. Преснякову, в решениях Любечского съезда не было двух представлений: о единстве владений князей Ярославова потомства и о старейшинстве над ними киевского князя.[154] А. П. Толочко, согласившись с первой частью этого утверждения, подверг справедливому сомнению вторую. Из летописных свидетельств предшествующих съезду и следующих за ним отчетливо явствует, что Святополк получил сюзеренные права, которые были естественны для него как держателя Киева, являвшегося старейшим городом Русской земли.[155]

Мне представляется далеко не бесспорной и первая часть. Ведь в решении съезда о единстве Русской земли, что практически равно владениям Ярославого потомства, сказано вполне отчетливо. «Да нонѣ отселѣ имемся въ ѣдино сердце и блюдем Рускыѣ земли». Против нарушителя мира должны были выступить все князья «и вся земля Руская».

Правда, справедливости ради следует отметить, что у А. Е. Преснякова есть и другие высказывания на этот счет. Он полагал, что эпоха княжеских съездов во времена киевского княжения Святополка приносит, в значительной степени, утверждения княжеских прав на отчины. Но в практике общих действий младшие князья остаются в зависимости от старейшинства владеющих на Руси Святополка, Владимира и Святославичей. Потомки старших Ярославичей унаследовали не только их отчины, но также и совместное властвование в земле Русской.[156]

Общий вывод А. Е. Преснякова о Любецком и других княжеских съездах конца XI — нач. XII вв. и вовсе расходится с высказыванием об отсутствии представлений о единстве. «Отрицание руководящей роли за Святополком Изяславичем, — утверждал он, — еще не убило до конца представления о необходимости власти, которая защищала землю от внешних врагов, объединяя для этого все ее силы, и от внутренних раздоров, умиряя рознь князей-отчичей. Княжеские съезды конца XI — начала XII в., худо ли, хорошо ли сохранили эту традицию в совместных действиях наиболее сильных князей этого времени». Русские князья, полагал он, сознавали себя членами более широкого целого, чем отдельные волости, их отчины, и это целое не было для них только суммой отдельных и независимых волостей-княжений.[157]

Двойственным было отношение к решениям Любечского съезда и Б. А. Рыбакова. Подчеркнув, что они были направлены на соблюдение единства Русской земли перед лицом внешней опасности, он, тем не менее, считал, что съезд впервые провозгласил принцип ее династического разделения между различными княжескими ветвями.[158]

Согласно А. Е. Преснякову, Любечский съезд не принес полного торжества началу отчинного раздела и раздельного владения. Оно, по его мнению, еще не созрело для такой победы, прежде всего потому, что не имело под собой определенных территориальных основ.[159]

В значительной мере это действительно так. Хотя, если придерживаться свидетельства летописи, следует говорить не столько о провозглашении вотчинного разделения, сколько о призыве не нарушать уже существующие границы отчинных владений. Но ведь ничего принципиально нового, чего бы не знала практика политической жизни Руси, в этом призыве не было. Забота о внутреннем мире посредством объявления неприкосновенности владений, имела место и ранее. Во время раздела сфер влияния между Ярославом Мудрым и Мстиславом Черниговским, а также при закреплении земель-княжеств за сыновьями Ярослава, согласно его завещанию. Принцип «не преступати предела братня» содержательно практически ничем не отличается от постановления Любечского съезда «каждо да держить отчину свою».[160] И конечно же, во всех случаях, имелись ввиду не разделы единого государственного целого на независимые и суверенные части, а, выражаясь современным языком, регламентация административно-территориального управления этим целым.

Как справедливо заметил М. Б. Свердлов, из формулы Любечского съезда следует, что «князья, восходившие к разным генеалогическим ветвям потомков Ярослава Мудрого, в полной мере сознавали, что они принадлежат к одному этнокультурному и политическому пространству — Русской земле (в широком значении), т. е. Русскому государству».[161]

По Б. А. Рыбакову, княжеские съезды не были средством выхода из кризиса, а благородные принципы, провозглашенные в живописном днепровском городке, не имели гарантий и оказались нарушенными через несколько дней.[162]

Действительно послесъездовские события показали, что желаемого единства достигнуть не удалось. Не все князья были одинаково удовлетворены размерами своих вотчин. Инициатором новой усобицы на Руси выступил Давыд Игоревич, который должен был поделиться частью Волыни с галичскими Ростиславичами. При пособничестве (или попустительстве) великого киевского князя Святополка Изяславича он осуществил злодейское ослепление Василька Ростиславича.

Однако, все это случилось не потому, что решения Любечского съезда не имели гарантий. Гарантии как раз были предусмотрены. Князья целовали крест на том, что нарушителя клятвы должно постигнуть коллективное наказание остальных князей. «Да аще кто отселѣ на кого будеть, то на того будем вси и крестъ честный». В следующей фразе добавлено: «и вся земля Русьская».[163] Следовательно, смысл достигнутых договоренностей заключался не столько в том, что они должны были исключить междукняжеские противоречия в будущем, сколько в создании механизма их преодоления.

Когда Мономах узнал о случившемся, то немедленно послал к Ольговичам грамоту с просьбой придти к Городцу, чтобы совместно наказать виновников. Поход названных князей на Святополка был остановлен митрополитом Николой и мачехой Мономаха, а также обещанием Святополка лишить Давыда Игоревича волости. В конечном итоге это и произошло. «А на второе лѣто Святополкъ, Володимерь, Давыдъ и Олегъ привабиша Давыда Игоревича, и не даша ему Володимеря, но даша ему Дорогобужь».[164]

Несмотря на то, что информация эта содержится в летописной статье 1097 г., событие, по-видимому, произошло уже после следующего княжеского съезда, о котором рассказано под 1100 г. На этот раз он состоялся в Уветичах, в которых, не исключено, следует видеть древний днепровский городок Витечев. Его участниками были те же князья, которые собирались и в Любече, за исключением Василька Теребовльского. Кроме заключения мира между Святополком, Владимиром, Давыдом и Олегом Святославичами, на съезде был рассмотрен и вопрос о вине Давыда Игоревича. О принятом решении его уведомили мужи Святополка (Путята), Владимира (Орогост) Давыда и Олега (Торчин). «Послании же придоша к Давыдови и рекоша ему: „Се ти молвять братья: не хочемъ ти дати стола Володимерьскаго, зане вверглъ еси ножь в ны. Да се мы тебе не имемъ, ни иного ти зла створим, но се ти даем: шед сяди в Бужьскѣмь въ Острозѣ, а Дувенъ и Черторыескъ то ти даеть Святополка“».[165]

 

Алексей Кившенко. Долобский съезд князей – свидание князя Владимира Мономаха с князем Святополком. 1103 год. 1880

Как видим, князья поступили в полном соответствии с клятвой, принесенной ими в Любече. Они проявили солидарность в лишении Давыда Волынского стола, хотя и не подвергли его изгойству. Поэтому, вряд ли корректны рассуждения А. С. Щавелёва о применении к нему процедуры изгнания из рода.[166] Они не только виделись с ним на съезде, но и объяснили ему для чего позвали в Уветичи. На начальном этапе съезда Давыд Игоревич, как пишет летописец, сидел с остальными князьями на одном ковре. «И отвѣща ему (Давыду — П. Т.) Володимеръ: „Ты еси прислалъ к нам: хочю братья прити к вам и пожаловатися своея обиды. Да се еси пришелъ и сѣдишь с братьею своею на одином коврѣ“».[167] Выслушав объяснения Давыда Игоревича, князья затем без его присутствия пришли к соглашению о необходимости лишить его владимирского стола.

Важный княжеский съезд состоялся в Киеве в 1145 г. Собрал его киевский князь Всеволод Ольгович, чтобы огласить свою волю о дальнейшей судьбе великокняжеского стола. «В лѣто 6653. Посла Всеволодъ по братью свою, по Игоря и Святослава, и по Давыдовича по Володимира, и Изяслава и придоша Киеву»[168] После пропуска в тексте какой-то части речи Всеволода следует ссылка на исторические прецеденты, когда Владимир Мономах посадил в Киеве после себя сына Мстислава, а тот брата Ярополка. Они, по мнению Всеволода, являлись основанием для него передать киевский стол брату Игорю, «Оже мя Богъ поиметь, то азъ по собѣ даю брату своему Игорю Киевъ».[169] После этого состоялось клятвенное целование креста. В том числе и Изяславом Мстиславичем, который сам вынашивал планы на занятие киевского стола. Как замечает летописец, «много замышлявшу».

По мнению С. М. Соловьева, едва ли не единственного, кто обратил внимание на содержательную сторону съезда князей 1145 г, «приемство Мстислава после Мономаха и приемство Ярополка после Мстислава нарушало в глазах Ольговичей старый порядок, по которому старшинство и Киев принадлежали всегда старшему в роде. Так как Мономаховичи первыми нарушили этот обычай в пользу своего племени, то теперь он, Всеволод, считает себя вправе поступить точно так же — отдать Киев после себя брату»[170].

Из данного рассказа летописи, как и из предыдущих, не ясно, оглашали ли свои решения Мономах и Мстислав на аналогичных съездах. Возможно и нет, поскольку передача ими великокняжеской власти осуществлялась, в чем они были убеждены, на законных основаниях. Киев должен был принадлежать «Володимеровому племени», как Чернигов Ольговичам. Всеволод своим захватом великокняжеского стола, а затем и завещанием его брату Игорю уравнивал престолонаследные права Ольговичей и Мономаховичей. По существу, поступил так же, как Владимир Всеволодович, который не имея вотчинного права на Киев, тем не менее, и сам утвердился в нем, и передал его своему сыну. Вот почему Всеволоду было важно, чтобы новый порядок киевского престолонаследия признали не только его братья — князья Ольговичи, но и Мономаховичи в лице наиболее амбициозного из них Изяслава Мстиславича. Определенно его претензии на Киев были известны не только летописцу.

Не исключено, что на этом съезде было принято решение о коллективном походе князей на Володимирка Галицкого, который состоялся в 1146 г. Участие в нем приняли семь русских князей, причем не только Ольговичи и Давыдовичи, но и Мономаховичи, что было бы невозможным без предварительного обсуждения этого вопроса.

По существу, с аналогичной повесткой дня прошел княжеский съезд, собранный Юрием Долгоруким в 1149 г., вскоре после своего первого утверждения в Киеве. На нем присутствовали черниговские князья Владимир Давыдович и Святослав Ольгович, а также сыновья Долгорукого Ростислав, Андрей, Борис, Глеб и, возможно, Василько. Съезд понадобился Юрию Долгорукому для того, чтобы придать юридическую легитимность перераспределению столов между своими сыновьями, а также восстановить территориально-владельческие права Святослава Ольговича, нарушенные Изяславом Мстиславичем. «И тако ся уладивше, — подытожил свой рассказ летописец, — разъѣхашася».[171]

Еще один княжеский съезд состоялся в 1155 г., когда Юрий в очередной раз занял киевский стол. «Тогда же Дюрги иде на снемъ съ Изяславомъ съ Давыдовичемъ и съ Святославомъ съ Ольговичемъ, и ту сняшася у Лутавы». И вновь главным вопросом на нем было установление мира с оппозиционными князьями. «Тогда же Гюрги въда Изяславу Корческъ, а Святославу Олговичу Мозырь, и ту уладивъся с нима иде въ свой Киевъ».[172]

С княжеского съезда начал свое правление в Киеве и Ростислав Мстиславич. В летописной статье 1160 г. Ипатьевской летописи говорится: «Том же лѣтѣ снимася Ростиславъ съ Святославомъ Олговичемъ Моровийски, месяца мая въ первый день. Бысть же съѣздъ ею на великую любовь».[173] Летописец не говорит о присутствии на этой встрече других князей, тем не менее называет ее съездом. Судя по формуле «на великую любовь», старшие князья в стане Мономаховичей и Ольговичей достигли согласия прежде всего по вопросу принадлежности киевского стола. Это было тем более важно, что перед Ростиславом в Киеве короткое время сидел Изяслав Давыдович и черниговские князья могли представлять новому князю серьезную оппозицию.

Аналогичные встречи с князьями — Ольговичами происходили и тогда, когда на великом киевском столе утверждался их сородич. Так было при Изяславе Давыдовиче, собравшем в Лутаве в 1159 г. Святослава Ольговича, его сына Олега, Игоря Всеволодовича и Владимира Святославича, а также при Святославе Всеволодовиче, призвавшем в Любечь в 1180 г. свою братию. О том, что это были не просто дружеские встречи свидетельствуют скупые летописные ремарки. В первом случае сказано, что князья достигли полного взаимопонимания («бысть любовь велика межи ими»). Во втором — содержится конкретная ссылка на заключение каких-то договоров. «Иде Святославъ к Любчю и призва к собѣ братью свою, Ярослава, Игоря, Всеволода; ряды ему деющю».[174] Еще об одной княжеской встрече в таком же составе летопись сообщает под 1194 г. На этот раз великий киевский князь собрал свою братию в Рогове «и поча с ними думати, хотя на рязаньскии князи, бяхуть бо имъ рѣчи про волости».[175] Замысел Святослава не получил воплощения, поскольку не был поддержан Всеволодом Юрьевичем, но определенно обусловливался какими-то территориальными спорами.

Обстоятельное известие о съезде князей находится в статье 1195 г. Оставшись после смерти Святослава Всеволодовича единоличным великим князем, Рюрик Ростиславич пригласил в Киев на совет своего брата Давыда, княжившего в Смоленске. В приглашении ему сказано, что поскольку они остались старейшинами в Русской земле, им необходимо обсудить взаимоотношения в Володимерем племени. «Брате, се вѣ осталася старѣши в Руской землѣ, а поѣди ко мнѣ Кыеву; что будеть на Руской землѣ думы и о братьи своей, о Володимерѣ племени, и то все укончаевѣ».[176] Затем, после обмена взаимными обедами и подарками, князья, как утверждает летописец, «ряды вся уконча о Руской землѣ и о братьи своей, о Володимерѣ племени».[177]

С похожей повесткой дня состоялся княжеский съезд 1205 г. в днепровском городе Треполе. Сообщение о нем в Лаврентьевской летописи содержится после рассказа об успешном походе южнорусских князей на половцев. Судя по летописному свидетельству, в Треполе собрались не все участники антиполовецкого похода. С уверенностью можно говорить о четырех князьях: Рюрике Ростиславиче, двух его сыновьях Ростиславе и Владимире, а также о Романе Мстиславиче. Главной их заботой, как подчеркнул летописец, было «мироположение въ волостехъ», которое основывалось на личных заслугах каждого из участников съезда перед Русской землей: «Кто како терпелъ за Рускую землю».[178] Имелись ли ввиду заслуги князей в последнем победном походе на половцев или же совокупные за все время их княжений, сказать сложно.

С уверенностью можно только утверждать, что критерий этот не сработал. Роман Мстиславич, надеявшийся на свое первенство в этом «терпении» и не удостоившийся такой чести, решил захватить власть над всей Русской землей. Рюрика Ростиславича он насильно постриг в монастырь, а его сыновей — Ростислава и Владимира — пленил и увез с собой в Галичину. Сам, таким образом, стал, фактически, и князем киевским.

Такой поворот событий не понравился Всеволоду Большое Гнездо. Он немедленно отправил к Роману своих послов с требованием отпустить сыновей Рюрика и согласиться с тем, что на киевском столе сядет его зять Ростислав. Как заметил летописец, «Романъ же послуша великого князя и зятя его пусти, и бысть князь Киевьскый».[179]

На съезде князей — Ольговичей и Ростиславичей, состоявшемся в Чернигове в 1206 г., обсуждался их коллективный поход на Галич. «Совокупишася Олговичи вси в Черниговъ на снемъ, Всеволод Чермны с своею братьею, и Володимеръ Игоревичь с своею братьею, и Мстислав Романовичь из Смолиньска приде к нимъ с своими сыновци». В какой мере решения этого съезда обязывали великого киевского князя Рюрика Ростиславича, сказать трудно, но только он со своими сыновьями Ростиславом и Владимиром также принял участие в этом походе. Как и на съезде князей Володимерового племени 1195 г., в Чернигове, по-видимому, обсуждался вопрос о замещении галицкого стола. Это следует из дальнейшего рассказа летописи. Галичане, опасаясь, что с уходом венгерского короля, русские князья продолжат свой поход на Галич, пригласили на его стол черниговского князя Владимира Игоревича. Еще раньше король, надо думать, не без согласия галицких бояр, пригласил в Галич переяславского князя Ярослава Всеволодовича — сына Всеволода Большое Гнездо. Тот поспешил в Галич, но за три дня до него там утвердился Владимир Игоревич.

Кроме вопросов внутреннего устройства, на княжеских съездах периодически обсуждалась проблема войны и мира с половцами. Причем, не только на раннефеодальном этапе истории Руси, но и в период феодальной раздробленности. Летописные свидетельства о трудных взаимоотношениях с половцами убедительно показывают, что, несмотря на сепаратистские тенденции удельных князей и привлечения для внутренних разборок половцев, на Руси сохранялось представление о том, что борьба со степняками являлась общей задачей всех русских князей. Как собственно и то, что возглавлять ее должен великий киевский князь.

Первый съезд, на котором эта проблема получила общерусское звучание, состоялся в 1101 г. в Киеве на Золотче. На него прибыли киевский князь Святополк, переяславский — Владимир, черниговские — Давыд, Олег и Ярослав. Сюда же прибыли и половецкие послы, как отметил летописец, «ото всѣхъ князь къ всей братьи», которые запросили мира. Князья приняли предложения половецких ханов и определили местом заключения соглашения заднепровский городок Саков. «И сняшася у Сакова, — записал летописец, — и створиша миръ с половцы и пояша таль межи собою, мѣсяца семьтября въ 15 день, и разидошася разно».[180] Летописец не объяснил, для чего нужно было заключать мирный договор непременно в Сакове, но, можно думать, таким было условие половецких ханов, которые опасались идти в Киев.

В летописи нет сведений о том, что половцы нарушили свои обязательства не воевать с русскими, но очевидно было именно так. Иначе невозможно объяснить новый съезд князей на Долобском в 1103 г. Он был менее представительным, чем предыдущий, но принятые на нем решения Святополком Изяславичем и Владимиром Всеволодовичем, судя по последующим событиям, имели обязательную силу для остальных южнорусских князей. В поход на половцев выступили Святополк, Владимир, Давыд Святославич, Давыд Всеславич, Мстислав Давыдович, Вячеслав Ярополкович и Ярополк Владимирович. Не принял в нем участия только Олег Святославич, известный своими дружескими связями с половцами. Правда, свой отказ он объяснил болезнью: «не здоровлю».

Аналогичные коллективные походы на половцев были предприняты в 1107 и 1111 гг. Летописец не сообщает о том, что им предшествовали княжеские съезды, но трудно себе представить, чтобы столь грандиозные военные предприятия не были предварительно обсуждены. Правда, перед походом 1111 г. князья Святополк и Владимир, после обмена грамотами, таки встретились друг с другом. Их решение было поддержано черниговским князем Давыдом Святославичем. В поход три старших князя в Южной Руси привлекли и своих сыновей.

Принципиально не изменилась ситуация с организацией обороны страны от половецких вторжений и в период феодальной раздробленности Руси. Об этом свидетельствует, в частности, грандиозный поход русских князей на половцев в 1167 г. Согласно летописному известию, целью его было обезопасить прохождение купеческих караванов, следовавших по Греческому и Залозному торговым путям. В нем приняли участие дружины двенадцати князей. Свои полки выставили даже Смоленск и Галич. Сбор князей, по настоянию Ростислава Мстиславича, состоялся в Киеве, на котором, несомненно, была обсуждена стратегия и тактика этого похода[181].

О большом княжеском съезде, обсуждавшем вопросы войны и мира с половцами, рассказывается в летописной статье 1170 г. на этот раз инициатором его выступил великий киевский князь Мстислав Изяславич. «И съзва братью свою и нам а думати с ними, река имъ тако: „братье, пожальтеси о руской земли и о своей отцинѣ и дѣдинѣ, оже несуть хрестьяны на всяко лѣто у вежѣ свои, а с нами роту взимаюче, всегда переступаюче: А уже у насъ и Греческий путь изъотымають, и Соляный и Залозный, а лѣпо ны было, братье, възрече на Божию помощъ и на молитву святоѣ Богородици, поискати отець своихъ и дѣдъ своих пути и своей чести“». «Благая весть» Мстислава Изяславича нашла горячий отклик у его братии, а их общее решение о походе на половцев обрело обязательную силу. «И всимъ угодна бысть дума его, Мьстиславля».[182] В походе приняло участие не менее тринадцати князей, представлявших практически все южнорусские княжества, а также Смоленское.

В годы правления в Киеве дуумвиров Рюрика Ростиславича и Святослава Всеволодовича аналогичные походы в степь состоялись в 1183, 1185, 1187, 1192 годах. Летописец представляет их как результат совместных дум киевских князей, но поскольку круг участников этих походов был значительно шире, можно думать, что и число собиравшихся в Киеве князей не ограничивалось только Рюриком и Святославом. В статье 1183 г., в частности, сказано, что после того как Бог вложил в сердце киевским князьям мысль пойти на половцев, они послали по окольных князей, а те «совокупишася к нима».[183]

Обязательность съездовских решений зиждилась не только на моральных принципах, но также и на юридических нормах. Об этом мы узнаем из свидетельства летописной статьи 1177 г. Посланные великим киевским князем Романом Ростиславичем полки против половцев потерпели сокрушительное поражение у городка Ростовца. Причину его современники видели в том, что в сражении не принял участия брат Романа Давыд: «Давыдъ же бяше не притяглъ». Претендент на великое княжение Святослав Всеволодович решил воспользоваться благоприятным случаем и предъявить Роману претензию за несоблюдение ряда. «Молвяше же Романови Святославъ: „Брате, я не ищю подъ тобою ничего же, но рядъ нашь такъ есть, оже ся князь извинить, то въ волость, а мужь у голову, а Давыд виноватъ“».[184]

Соблюдение этого «ряда», судя по обращению Святослава, было обязанностью великого князя. Роман не стал лишать Давыда волости, чем проявил свою великокняжескую несостоятельность и, по мнению черниговского князя, сам заслуживал наказания. Собрав войско, Святослав пошел на Киев и изгнал из него Романа.

Большой общерусский съезд князей, обсуждавший вопрос участия русских в борьбе с половцами, состоялся в Киеве в 1223 г. Кроме Мстислава Романовича, Мстислава Мстиславича и Мстислава Святославича, бывших старейшинами в Руской земле, на съезд собрались, как пишет летописец, «млади князи: Данилъ Романовичь, Михаилъ Всеволодичь, Всеволодъ Мьстиславичь инии мнози князи». Из старших князей на съезд в Киев не прибыл только суздальский князь Юрий Всеволодович, хотя, по-видимому, участие его также предполагалось. Если бы нет, летописец не стал бы отмечать факт его отсутствия: «Юрья же князя великого Суждальского не бы в томъ свѣтѣ».[185]

Князья собрались в Киеве для достижения соглашения об оказании помощи половцам, которые подверглись нападению монголо-татар. Были единодушны в своем решении выступить в поход, которое мотивировали тем, что «луче ны бы есть прияти я на чюжеи землѣ, нежели на своеи».[186] Летописец не называет численного состава русских дружин, выступивших в поход, но, судя по его косвенным замечаниям, он был очень значительным. Только галицкие вои приплыли к днепровским порогам на тысяче лодьях. Кроме них в русском войске находились полки киевские, черниговские, смоленские, волынские, курские и др.

Последний княжеский съезд состоялся в Киеве в 1230 г. Формальным поводом к нему, возможно, явились торжества по освящению епископа Ростовского Кирилла в Софийском соборе, но фактически князья прибыли в Киев на сонм. Причем, судя по ремарке летописца, как будто даже независимо от церковных дел. «Бяхуть же в то время инии князи Русьстии на сонмѣ в Кыевѣ: Михаила князь черниговьскый, и сынъ его Ростиславъ, Мстиславъ Мстиславич, Ярославъ, Изяславъ и Ростиславъ Борисовичь, и ини мнози князи».[187] Выше летописец назвал киевского князя Владимира Рюриковича и его сына Ростислава.

О чем совещались южнорусские князья в данном летописном сообщении не сказано. Однако, судя по предыдущему рассказу, их, скорее всего волновали взаимоотношения черниговского князя Михаила и владимиро-суздальского Ярослава Всеволодовича. Не исключено, что результатом этого сонма была отсылка посольства к Юрию Всеволодовичу с просьбой мира Михаилу Черниговскому. Это тем более вероятно, что посольство это возглавил преосвященный митрополит всея Руси Кирилл. «Си три (епископ черниговский Порфирий, игумен монастыря спаса на Берестовом и «муж Володимерь Гюргий» — П.Т.) приходиша с митрополитомъ, прося мира Михаилу сь Ярославомъ, бѣ бо Михаилъ не правъ в крестномъ целовании при Ярославѣ, и хотяше Ярославъ ити на Михаила».[188]

Приведенные примеры общерусских княжеских съездов определенно не являются исчерпывающими. Здесь не учтены те снемы князей, которые имели место во время военных походов в степь или против князей, нарушавших внутренний мир. К тому же, не все съезды получили освещение в летописях. В пользу сказанного свидетельствует, в частности, надпись на стене Софийского собора в Киеве: «Месяца декембря въ 4-е сътвориша миръ на Желяни Святополкъ, Володимир и Ольгъ». С. А. Высоцкий датировал заключение этого мира временем княжения Святополка Изяславича (1093–1113).[189]

В последнее время особое внимание исследователями уделяется обрядовой или этикетной стороне междукняжеских взаимоотношений. С кем князья собирались на съезды, где находились, как пировали, что дарили один другому, как клялись на кресте и др.[190] Разумеется, это любопытно, хотя придавать всему этому излишнюю сакральность вряд ли следует. Даже и самому крестоцелованию, которое, как утверждает А. С. Щавелёв, нельзя было нарушать и невозможно искупить грех его попрания.[191]

Еще как можно было. Князья легко клялись на кресте и легко же нарушали свои клятвы, вовсе не заботясь тем, чтобы «передать» их какому-либо духовному пастырю. Пример Мстислава Владимировича кажется единственный в этот роде. Значительно чаще они относились к этому ритуальному действию так, как галицкий князь. На замечание посла Изяслава Мстиславича, что Володимерко целовал крест к «брату своему къ Изяславу» тот ответил циничной фразой: «Сии ли крестець малый?».

Главный смысл съездовских встреч князей конечно же не в этикетной обрядовости, а в политической содержательности, месте в государственной системе власти. Именно так они рассматривались в историографии советского периода, хотя, чаще всего, исследователи видели в них не свидетельства государственного единства Руси, а ее распада. Согласно Б. Д. Грекову, княжеские съезды оказались неспособными примирить противоречивые интересы феодальных владетелей. Сильный феодал имел возможность игнорировать постановления съездов.[192] Близкие мысли высказал и Б. А. Рыбаков, по которому княжеские съезды не были средством выхода из кризиса, а их благородные принципы не имели гарантий.[193]

На этих жестких выводах, по-видимому, сказалось убеждение советских историков в том, что так называемая феодальная раздробленность Руси была несовместима с ее государственным единством. Рубежным в этом отношении считался Любечский съезд, на котором, как думал Б. Д. Греков, было констатировано наличие нового политического строя. Владимир Мономах, согласно ему, предпринял попытку удержать Русь от расчленения, но она не имела продолжения. Б. А. Рыбаков прибавил к этому еще и время княжения Мстислава Владимировича, после чего Русь будто бы окончательно разделилась на 15 суверенных княжеств-королевств.[194]

Между тем, ни на Любечском съезде, ни после него, не произошло ничего такого, что бы давало основания утверждать о наступлении нового политического строя. Призыв «каждо да держить отчину свою» был злободневен для Руси и до Любечского съезда. Впервые, о чем шла речь выше, был заявлен и реализован сыновьями Владимира Святославича Ярославом и Мстиславом в 1026 г., поделившими отцовское наследие на две части, а затем и Ярославом Мудрым, разделившим Русскую землю на три удела. Аналогичные призывы будут звучать и после Любечского съезда, что определенно является свидетельством сосуществования на Руси не только системы вотчинного права, но и старейшинства в различных его видах. Старейшинства от отца к сыну, от старшего брата к младшему, старейшинства княжеской ветви, старейшинства киевского стола.

И, наконец, было еще представление о единородности и равноправности князей, которое являлось основой для так называемых «родового» и «коллективного» княжеских суверенитетов над Русью.[195] В сущности, что было уже отмечено в литературе, несмотря на определенные терминологические новации обе эти концепции являются традиционными для отечественной исторической мысли.[196] В их основе теория «родового владения» С. М. Соловьева или «семейного владения» А. Е. Преснякова. Историки, обосновавшие эти суверенитеты, почему-то ограничили их во времени: родовой, будто бы, имел место только на первом этапе истории Руси, а коллективный — на втором. Такое хронологическое их соотнесение представляется некорректным, поскольку коллективный владельческий статус княжеского рода Рюриковичей с X по XIII в. не претерпел принципиальных изменений.

Не случайно, многие князья претендовали и получали в старой Русской земле так называемые «части» или наделы (Всеволод Юрьевич, Роман Мстиславич, Мстислав Мстиславич). По существу, претензии на «причастие» основаны в том числе и на вотчинном праве. Князь уже давно и прочно сидел в своей земле, но знал, откуда он родом и поэтому претендовал если не на Киев, то хотя бы на какую-то часть владений в великокняжеском домене, как общем родовом наследии. Юрий Долгорукий, на изгнание из Русской земли его сына Ростислава, воскликнул: «Тако ли мнѣ части нѣту в Рускои земли и моимъ дѣтемъ».[197]

Отражением коллективного сюзеренитета являлись княжеские съезды, которые, несмотря на их нерегулярность, все же можно считать высшим законодательно-распорядительным органом страны.

Одним из проявлений коллективного сюзеренитета являлось соправительство на киевском столе. Особенно когда на нем утверждались представители двух соперничавших за обладание Киевом княжеских ветвей.

Может показаться парадоксальным, но в одном ряду с различными формами старейшинства и коллективного сюзеренитета находилась и вотчинная система, так и не приведшая к независимому существованию русских княжеств. Прежде всего потому, что не обрела четких правовых понятий. Каждый удельный князь мог применить отчинное право не только к конкретной волости, перешедшей ему непосредственно от отца, но и к другой, где когда-либо княжил его отец или дед, и даже к Киеву, на столе которого сидели представители различных ветвей княжеского рода.

Система отчины не могла являться антитезой единству Руси и в том случае, если бы зиждилась исключительно на нерушимой наследственности уделов. Ведь кроме малой на Руси всегда сохранялось понятие большой отчины, принадлежавшей всему правящему княжескому роду, происходящему от единого прародителя.

Именно так представляла Русь православная церковь. Когда в 1189 г. венгры оккупировали Галичину, то митрополит обратился к киевским соправителям Рюрику и Святославу со следующим призывом: «Се иноплеменьници отъяли отчину вашю, а лѣпо вы бы потрудитися».[198]

По существу, аналогичным было и княжеское понимание отчины. Характерный пример этому содержится в статье 1178 г. Ипатьевской летописи. Новгородцы прислали приглашение Мстиславу Ростиславичу занять новгородский стол. Мстислав ответил отказом, мотивируя его тем, что не хочет уходить из своей отчины. «Он же не хотяше ити из Рускои земли река имъ: Яко не могу ити изъ отчины своеѣ». Братьям этот аргумент не показался убедительным, поскольку Новгородская земля для них также являлась отчиной. «Но понудиша и (его — П.Т.) братья своя и мужи свои рекуче ему: „Брате, аже зовуть тя съ честью, иди, а тамо ци не наша очина?“».[199]

В свою очередь, и Русская земля (в узком значении этого термина) во главе с Киевом представлялась отчиной для князей удельных. Кроме черниговских Ольговичей, о чем речь шла в первой главе, такие права на нее заявляли и князья Северо-Восточной Руси. Узнав, что Киев захватил Всеволод Чермный, изгнавший из него Рюрика Ростиславича, Всеволод Большое Гнездо решил выступить в поход на Чернигов. При этом, мотивировал свое решение необходимостью защитить Русскую землю, которая была и его отчиной. «Того же лѣта слышавъ великый князь Всеволодъ Гюргевичь, внукъ Володимерь Мономаха, оже Олговичи воюють с погаными землю Рускую, и сжалиси о томь, и рече: „То ци тѣмъ отчина однѣмъ Руская земля, а намъ не отчина ли?“».[200]

Своей отчиной считали владимиро-суздальские князья третий центр Русской земли — Переяславль. Регулярно посылая туда князей из своего семейного клана, они неизменно подчеркивали этот его владельческий статус. В одном случае обосновывали свое право на обладание Переяславлем тем, что там сидели их деды и прадеды, в другом — просто утверждали, что это их вотчина. Наглядными примерами этому могут быть статьи Лаврентьевской летописи 1201 и 1213 гг.

«Посла благовѣрный и христолюбивый князь великий Всеволодъ Гюрговичь, внукъ Володимерь Мономаха, сына своего Ярослава в Переяславль в Русьскый княжить на столъ прадѣда и дѣда своего».[201]

«Изведъ Гюрги из Москвы Володимера и посла и (его — П.Т.) в Руский Переяславль на столъ, на отчину свою».[202]

Примерно так владимиро-суздальские князья смотрели и на Новгородскую землю, что давало им основания постоянно претендовать на замещение там княжеского стола. Со временем, их вотчинные права признали и сами новгородцы, что следует из свидетельства статьи 1200 г., рассказывающей о просьбе новгородского посольства прислать им князя. «Ты господинъ князь великый Всеволодъ Гюргевичь, просимъ у тобе сына княжить Новугороду, зане тобѣ отчина и дѣдина Новгородъ».[203]

Пикантность ситуации заключалась в том, что отчинные права на Переяславль и Новгород со стороны владимиро-суздальских князей не были безусловными. Такими, если не большими, являлись права на эти города киевских князей, «деды и прадеды» которых также занимали их столы. О том, что они считали Новгород своей отчиной, убедительно свидетельствует, цитировавшаяся выше, статья 1178 г. Ипатьевской летописи.[204]

Из сказанного видно, что никакого принципиально нового политического строя на Руси в XII — нач. XIII вв. не образовалось. Функционировала все та же система родового владения и управления страной во главе с великими киевскими князьями и Киевом, как столицей и символом единства Русской земли. Киевское старейшинство хотя и потеряло свою прежнюю привлекательность, все же не было окончательно устранено из политической жизни Руси, а вотчинное право не обрело четкой и нерушимой определенности. С каждой новой генерацией князей престолонаследные и владельческие принципы усложнялись и запутывались настолько, что разобраться в них не было никакой возможности. Причем не только на общерусском уровне, но и на земельном. Каждое княжество в миниатюре напоминало собой всю Русь. И не случайно, кроме общерусских имела место также практика созыва земельных или региональных княжеских съездов, на которых обсуждались вопросы внутреннего миропорядка.

Характерным примером этому может быть съезд князей 1229 г., состоявшийся в Суздале. Формально он собрал представителей только одной княжеской ветви — Всеволодовичей, но фактически превосходил этот формат. Кроме Юрия Всеволодовича — великого князя владимирского, на съезде были его братья Ярослав и Святослав, занимавшие соответственно новгородский и переяславский столы, Василько Константинович — князь ростовский, его братья — Всеволод и Владимир, сидевшие на столах в Ростовской земле.

Поводом к съезду послужило непослушание Юрию Всеволодовичу его брата Ярослава. «Слушая нѣкыихъ льсти», как заметил летописец, новгородский князь привлек на свою сторону и трех племянников — Василька, Всеволода и Владимира. В летописи это выражено формулой «отлучи отъ Юргя Константиновича три». Чтобы уладить возникшие разногласия, причина которых осталась нераскрытой, владимирской князь призвал князей «на снемъ в Суждаль». В результате его работы, Всеволодовичи «исправивше все нелюбье межю собою, и поклонишася Юрью вси, имуще отцемъ собѣ и господиномъ».[205]

При всем несовершенстве такой коллективной формы правления как княжеские съезды, будь-то на уровне страны или княжества, уже одно то, что она имела место, является убедительным свидетельством наличия на Руси единой государственно-политической системы, пусть и пораженной ржавчиной удельного сепаратизма. Принципиальным здесь является не то, что княжеские съезды не смогли преодолеть противоречия в стане «феодальных владетелей», а то, что они вообще функционировали. Причем, практически, до самого монголо-татарского нашествия. В условиях независимого и суверенного существования княжеств, а также отсутствия у князей сознания, что все они принадлежат к единому этническому, политическому и церковному пространству, такой институт был бы просто немыслим.

При внимательном изучении принятых на съездах решений оказывается, что далеко не все они были безрезультатны. Это относится и к урегулированию междукняжеских отношений, и, еще в большей мере, к выработке общей стратегии борьбы с половецкой опасностью. «Поганые в сим нам суть обчий ворог» — говорили на съездах русские князья и объединялись для борьбы с ними. Ведущую роль в консолидации их усилий играли великие киевские князья. Они не только инициировали походы в степь, но и возглавляли объединенные дружины.

Из всего сказанного определенно следует, что княжеские съезды являлись одним из реальных институтов государственного строя Русской земли, в ее широком значении.

 

128

Щавелёв А. С. Съезд князей как политический институт Древней Руси // Древнейшие государства Восточной Европы. М., 2006. — С. 268–278.

129

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.-Л., 1939. — С. 216–219; Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1956. — С. 499–501; Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 20–24; Толочко П. П. Княжеские съезды и их место в политической системе Руси. В Кн.: Киев и Киевская земля в период феодальной раздробленности XII–XIII вв. К., 1980. — С. 187–190.

 

130

Щавелёв А. С. Съезды князей. — С. 278. Не понятно только почему это «нарастание феодальных элементов» не происходило от участия в съездах князей. Они разве меньше заслуживают на отнесение к этому сословию чем «представители светской и духовной знати»?

131

ПВЛ. Ч. 1. — С. 100,

132

Там же.

133

Там же.

134

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 578.

135

Там же. — Стб. 688–689.

136

Щавелёв А. С. Съезд князей. — С. 271.

137

ПВЛ. Ч. 1. — С. 100.

138

ПВЛ. Ч. 1. — С. 108.

139

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. — С. 33.; Толочко О. П., Толочко П. П. Київська Русь. К., 1998.

140

Карамзин Н. М. История Государства Российского. СПб., 1892. — Т. 2. — С. 45; Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1911. — С. 75–77; Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. — С. 140.

141

ПВЛ. Ч. 1. — С. 108.

142

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 490.

143

В свое время термин «триумвират», употребленный Б. Д. Грековым для определения формы княжеского правления после Ярослава Мудрого, был поставлен под сомнение С. В. Бахрушиным, как не соответствующий действительности середины XI в. Определенно, в этом сомнении имеется резон. Согласно «ряду» Ярослава его сыновья не были равнозначными соправителями Русью. Политическое старейшинство возлагалось им на киевского князя. В реальной жизни братья на первых порах проявляли владельческую и управленческую солидарность и в глазах летописцев действительно представляли некий триумвират. «В лѣто 6575. Заратися Всеславъ, сын Брячеславъ Полочьскѣ, и зая Новъгородъ. Ярославичи же трие — Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ — совокупише вои, идоша на Всеслава». См.: ПВЛ. Ч. 1. — С. 111–112.

144

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 169–173.

145

Пресняков А. Е. Княжое право…, — С. 34–42.

146

ПВЛ. Ч. 1. — С. 135.

147

Тихомиров М. Н. Исследования о Русской Правде. М.-Л., 1941. — С. 64–65.

148

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 143.

149

Правда Русская. Т. 1. М.

150

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 144–147.

151

ПВЛ. Ч. 1. — С. 150.

152

Там же. — С. 170.

153

Там же.

154

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 57.

155

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. — С. 38.

156

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 67, 72.

157

Там же. — С. 66, 68.

158

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. — С. 449. «На Любечском съезде был провозглашен принцип династического разделения Русской земли между различными княжескими ветвями при соблюдении ее единства перед лицом внешней опасности».

159

Пресняков А. Е. Княжое право. — С. 93.

160

«Каждо да держать отчину свою: Святополкъ Киевъ Изяславлю, Вододимерь Всеволожю, Давыд и Олегъ и Ярославъ Святославлю; а имже раздаялъ Всеволодъ городы, Давыду Володимерь, Ростиславичема Перемышль Володареви, Теребовль Василкови». (ПВЛ. Ч. 1. — С. 170–171). Несмотря на периодические попытки историков придать этому решению излишнюю загадочность и сложность, в действительности оно достаточно простое. По существу, подтверждающее принцип Ярославого распределения отчин. Скорее всего и Всеволодова раздача городов, которую специально оговорили в Любече, находилась в рамках Ярославого ряда. Во Владимире до 1057 г. сидел отец Давыда Игорь Ярославич, а Перемышль и Теребовль были отданы старшему внуку Ярослава Ростиславу Владимировичу. Для участников Любецкого съезда не было никакой двусмысленности и в понятии «отчина». И раньше 1097 г., и после оно обозначало отеческое владение.

161

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. — С. 475–476.

162

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. — С. 449.

163

ПВЛ. Ч. 1. — С. 171.

164

Там же. — С. 180.

165

Там же. — С. 181.

166

Щавелёв А. С. Княжеский съезд. — С. 273.

167

ПВЛ. Ч. 1. — С. 181.

168

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 317.

169

Там же. — Стб. 318.

170

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 1. Т. 2. М., 1988. — С. 426.

171

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 384.

172

Там же. — Стб. 481–482.

173

Там же. — Стб. 504.

174

Там же. — Стб. 613.

175

Там же. — Стб 679.

176

Там же. — Стб. 681.

 

177

Там же. — Стб. 682.

 

178

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 420.

 

179

Там же.

 

180

ПВЛ. Ч. 1. — С. 182.

181

«В лѣто 6676. Посла Ростислав къ братьи своей и к сыномъ своимъ, веля имъ всимъ съвъкупитися у себе съ всими полкы своими. И приде Мьстиславъ из Володимири, Ярославъ братъ его из Лучьска, Ярополкъ из Бужьска, Володимиръ Андреевичь, Володимиръ Мьстиславичь, Глѣб Гюргевичь, Рюрикъ, Давыд, Мьстиславъ, Глѣбъ Городеньский, Иванъ Ярославичь сынъ и галичьская помочь». ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 527–528.

182

Там же. — Стб. 538.

183

«Того же летѣ Богъ вложи въ сердце Святославу князю Кневьскому и великому князю Рюрикови Ростиславичю и поити на половцѣ, и посласта по околниѣ князи и совокупишася к нима: Святославича Мьстиславъ и Глѣбъ, и Володимѣръ Глебовичь ис Переяславля, Всеволодъ Ярославичь из Лучьска с братомъ Мьстиславомъ, Романовичь Мьстислав, Изяславъ Давыдовичь и Городеньский Мьстиславъ, Ярославъ князь Пиньский с братомъ Глѣбомъ, из Галича от Ярослава помочь». ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 630–631.

184

Там же. — Стб. 603–604.

185

Там же. — Стб. 741.

186

Там же.

187

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 457.

188

Там же. — Стб. 455.

189

Высоцкий С. А. Средневековые надписи Софии Киевской XI–XVII вв. К., 1976. — С. 211, 221.

190

Ричка В. М. Політична етика і культура міжкнязівських взаємин на Русі у вимірі релігійної традиції хрестоцілування //Любецький з’їзд князів. — С. 35–37; Стефанович П. С. Крестоцелование и отношение к нему церкви в Древней Руси // СР. 2004. вып. 5. — С. 86–113; Щавелёв А. С. Съезд князей. — С. 276–278.

191

Щавелёв А. С. Съезд князей. — С. 277.

192

Греков Б. Д. Киевская Русь. — С. 501.

193

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. — С. 449.

194

Рыбаков Б. А. Обзор общих явлений русской истории IX — середины XIII в. // Вопросы истории. 1962. № 4; Его же. Русь в эпоху «Слова о полку Игореве». Обособление русских княжеств в XII — начале XIII вв. В кн.: История СССР. Т. 1. М., 1966.

195

Назаренко А. В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР. 1985. М., — С. 149–157; Пашуто В. Т. Черты политического строя древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. — С. 73–76.

196

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. — С. 54.

197

ПСРЛ. Т. 2. — Стб. 374.

198

Там же. — Стб. 663.

199

Там же. — С. 606–607.

200

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 429–430.

201

Там же. — Стб. 416.

202

Там же. — Стб. 438.

203

Там же. — Стб. 415.

204

Подробнее об этом см.: Толочко П. П. Киев и Новгород XII — нач. XIII вв. в новгородском летописании // Великий Новгород в истории средневековой Европы. М. 1999. — С. 178–179.

205

ПСРЛ. Т. 1. — Стб. 451–452.

 

 

© П. П. Толочко, текст, 2020

 

П. П. Толочко

(Советский и украинский археолог, историк, профессор, академик НАН Украины,

 иностранный член Российской академии наук, директор Института археологии НАН Украины, народный депутат Украины III и IV созывов, член Академии Европы и Международного союза славянской археологии, двукратный лауреат Государственной премии Украины в области науки и техники)