Sidebar

Проза

Выполняя условие игры, автор написал рассказ для "Классициума" от имени Тэффи.

Я проснулась в двенадцатом часу, оттого что почти до рассвета читала рассказы мистера Эдгара По – по-английски, с двумя словарями. Мне нравятся его мрачные и ехидные фантазии, но экзерсисы наших барышень, зарабатывающих на приданое переводами, не нравятся совершенно.

Поняв, что в присутствие сегодня уже не пойду, я решила побаловать себя и крикнула горничному Степке, чтобы подал кофе в постель.

Степка внес поднос, придерживая дверь ногой. Он был, как положено по его званию, в черных панталонах, розовой куртке, переднике с кружевами, на голове – чепчик, на шее – белый крахмальный воротник с продернутой в него желтенькой ленточкой, завязанной сбоку на кокетливый бантик.

Снег скрипел под ногами, блестел смоляной чернотой. Морт знал, что это просто черная космическая пыль, притрусившая огромный ледник, но каждый раз обманывался. Черный снег. Промерзшая насквозь пустыня – неподвижная, беспредельная, она, казалось, жила странной безмолвной жизнью, дышала глубокими кратерами. И дыхание ее ледяной дымкой парило в воздухе, оседало на прозрачные термокостюмы людей и собак. Словно говорило им, незваным гостям: прочь! Вам здесь не место. Вы еще слишком живы. Бродили тут и до вас смельчаки, не чета вам, но даже им не по зубам оказался Япет. Постучав в двери черного безмолвия, они остались с ним навсегда.

Уходите. Пока вы еще чужие.

- Мортон! Объект!

Вдоль трещины в асфальте медленно ползёт гусеница. Зелёная с белым, пушистая, смешно перебирает многочисленными лапками по огромным - для неё - ухабам.

Вадим ломает длинную травинку и, присев, зависнув над личинкой свифтовским великаном, пробует подцепить гусеницу под брюшко. Почти удаётся, но - нет! Смешно извиваясь, она соскальзывает вниз и, словно не обратив внимания на кратковременный полёт, ползёт дальше.

- Вот ты как!..

- Ва-а-дик... Делать тебе нечего! - фыркает Лена. Она стоит за спиной Вадима. Он чувствует, как порывы ветра изредка задевают его полой платья, словно гладят по шее невесомыми крыльями. - Двадцать лет, а как ребёнок...

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ 


— Гагарин Юрий Алексеевич?
— Все верно, — сказал Олег. — Это я.

Следователь перечитал первую строчку в протоколе, словно надеялся выявить в ней палиндром, и нерешительно постучал карандашом по столу.

Лодка - загляденье! Целый катер, если быть точным. Стремительный силуэт, снесённая к корме рубка и мощный даже на вид мотор. Яхта в миниатюре, даже олигарху не западло было бы прокатиться на чуде техники. Наверное. Лично знаком Андрей с богачами не был.

- Санёк, это ж не лодка, это арт-объект! - он почувствовал, что влюбился. Сразу и бесповоротно. Вот такой углепластиковый роман с первого взгляда. - Мечта!

  - Простым инженерием! Со средним достатком! Меня! - Василь пнул стоящее у калитки ведро с водой, полетели во все стороны искрящиеся капли. - Да я! Я же лучше всех в школе математику и физику... Федька - тот вообще прогуливал, а его - в миллионеры!

  Кир смотрел на приятеля с жалостью и разочарованием одновременно. Смотрел и не знал, как себя вести. Он прибежал, чтобы поздравить, отпраздновать, а тут - нате вам! Семнадцатилетний Василь, который всегда был для него эталоном, примером для подражания, разнюнился, словно последняя девчонка! И из-за чего? Из-за того, что сам себе не смог выбрать нужную тропинку! Кир тихо хмыкнул. Когда придет его очередь, он не растеряется.

Посвящается моему отцу.

Он был котом. А я – человеком.

Так уж получилось.

В тот день он не отходил от меня. Словно что-то чувствовал. Словно знал… Мне часто казалось, что он вообще слишком много знает для кота.

I

              Biegły. Pędziły co tchu, co sił w nogach, jakby gonił je sam diabeł. Była noc. Przedzierały się przez las, rozpaczliwie i nieumiejętnie, co i rusz potykając o wystające korzenie. Światło księżyca znaczyło im drogę, było ich jedyną latarnią. Z trudem pilnowały się, aby nie wpaść na jakieś drzewo. Nie oglądały się, nie patrzyły za siebie. Wiedziały, że jeśli to zrobią, to będzie po nich.

            Szeleszcząc, wypadły z gęstwiny na niewielką polanę. Przewróciły się, rwały darń. Wtedy z mroków kniei wychynęły błyszczące jak lampy żółte ślepia, a potem krwistoczerwone uszy i falujące zwały białego futra. Lśniły rzędy kłów. Słychać było niski gardłowy warkot. Zanim zdążyły zareagować, wstać czy choćby pisnąć, bestia rzuciła się na nie wielkim susem.

Back to top