Sidebar

Я уплываю, и время несет меня с края на край.
С берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой прощай.
Знаю когда-нибудь, с дальнего берега давнего прошлого
Ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня.

(Рабиндранат Тагор, «Последняя поэма»)

Тик-так.

Время идет.

Смертельно болит голова.

Если я не найду выключатель, мы застрянем тут навеки. Если я не найду выключатель через полчаса, Аргиропул умрет от поражения холодным звуком.

Хорошо. А ну-ка, от первой цифры…

Подъем.

Поворот в левый ход лабиринта.

Четырнадцать шагов. Тупик. Ничего.

Возвращаемся назад. Правый первый ход лабиринта. Двадцать два шага. Скелет в истлевших лохмотьях. Разряженная шиповая ловушка. Еще десять шагов. Тупик. У глухой стены – следы копейной ловушки. Она не разряжена. Она просто развалилась много веков назад: древко превратилось в труху, наконечник – в ржавь.

Подношу ржавь к самым глазам.

-- Лобан, светильник сюда. Ближе!

Голубоватый аэр колеблется за стеклянными пластинами, вызывая пляски теней на стенах и каменном своде.

Ну, разумеется.

Ржавь – от железа. Дурного болотного железа. Ничего особенного. Ничего страшного. Технэме, в которую мы забрались, всего-то пара тысяч лет. И строили ее слабые, жалкие, хитрые меоты, а не их чудовищные предки гутии. У тех острие было бы бронзовым. А среди ловушек обязательно встречались бы магические.

Мы выберемся отсюда. Нам бы чуть-чуть везения, и мы точно выберемся отсюда.

У правого плеча тяжело дышит Лобан. У него пятая ходка, и он отличный стрелок, но сегодня ему крепко досталось. Нам всем крепко досталось. За спиной у меня негромко причитает Ксения. Я оставил ее присматривать за Аргиропулом. На большее она сейчас не годна. Кровь медленно вытекает у нее из ушей, и мы не можем остановить истечение.

Лобан зябко поводит плечами. Снаружи пламенеет таврический август. А здесь, под горой, на глубине, холод пронизывает до костей.

-- Назад, -- говорю я Лобану.

Мы поворачиваем к перекрестку, а оттуда -- ко второму правому ходу.

Восемь шагов. Осыпь. Сработала самая древняя и самая простая ловушка. Когда она сработала – Бог весть. Убила ли кого-то – Бог весть. Но уж точно за ней нет ничего интересного. Меоты слишком простодушны, чтобы поставить тупую осыпную ловушку на пути к палате управления…

-- Назад.

Остается средний ход.

Двадцать шагов. Ход расширяется. Кажется, мы идем правильно.

Ниша в стене слева.

-- Стой!

Ага, что и требовалось доказать: справа – такая же ниша.

Разумеется.

Здесь должны быть изваяния богов-воинов, стерегущих проход. Сейчас, надо думать, ничего от них не осталось, либо почти ничего. Оставим археологам. Древних эллинов и скифов они, наверное, могли остановить, а вот нас, христиан – ни при каких обстоятельствах.

Так-так… многовато трещин и дыр в своде. И тут ведь, вроде, неглубоко. Кажется, нам хотят устроить «театр теней».

-- Лобан, дай мне светильник. Так. Возьмись за руку. Закрой глаза.

-- Что сейчас…

-- Спокойно. Откроешь глаза, когда я скажу. Ничего серьезного.

Делаем еще пару шагов.

Точно. Сверху слышится звук, который когда-то пугал меня до содрогания, а теперь стал привычным. Хорошо отполированные каменные блоки стремительно перемещаются, приводя в движение новые и новые элементы древнего тэхне.

Сейчас на поверхности горы откроются едва заметные отверстия, свет проникнет вниз, и прямо перед нами вырастет чудовище, сотканное из множества переплетенных лучей. Тот, кто видит нечто подобное впервые, может рехнуться от ужаса.

Например, младший умелец Лобан.

Что-то разладилось там, наверху, за истекшие тысячелетия. Вместо чудовища появляется миленький световой узорчик. Хоть в усадебную спальню переноси – по утрам будет радовать душу…

-- Можешь открыть.

Его ладонь едва заметно дрогнула. Даже этого узорчика хватило, чтобы мой матерый помощник малость оторопел.

-- Вперед.

Так и есть – еще сорок шагов, и перед нами открывается большая палата. Колодцы. Вырубленные в камне лестницы наверх. Труха от того, что здесь было деревянного, коричневатая пыль от того, что было здесь железного, негромкий плеск подземной реки. Это она дает силу доброй половине здешних ловушек. Черные жерла ходов, уводящих вглубь горы.

Где-то я ошибся. Нет сомнений.

Где-то я напортачил.

Здесь палаты управления быть не может, здесь – склад и неиссякающая «цистерна» с водой. На вершине меоты выстроили крепость. Любопытно, никогда прежде не находили меотскую крепость столь близко от Херсонеса… В глубине горы строители расположили этот самый склад и лабиринт, скрывающий сердце боевой технэмы.

Что умеет делать технэма меотов? Да сущую ерунду. Запрудить реку или, наоборот, открыть брешь в плотине. Уничтожить мост. Обрушить скалу. Выпустить диких зверей. Выпустить засадное войско. Открыть тайный выход из крепости. А потом – всё, кончился завод. Технэма у них всегда одноразовая.

И всегда – слышите? – всегда самую опасную ловушку меоты ставили перед ходом, ведущим к палате управления. А перед палатой, где мы сейчас стоим, обнаружился всего лишь «театр теней», да пара языческих истуканов. Слабовато. Значит, все ответвления лабиринта, начинающиеся здесь, -- липа. Для отвода глаз. Или, в крайнем случае, -- другие склады.

Сердце боевой технэмы осталось у меня за спиной.

Что-то я пропустил.

Какая из ловушек – самая опасная?

Удар копья? Каменные шипы, вонзающиеся в ступни? Осыпь?

Нет, самым опасным был холодный звук. То, подо что мы попали чуть ли не у самого входа в технэму. На перекрестке. То, от чего у меня до сих пор разламывается голова. То, от чего у Ксении хлещет кровь. То, от чего у Аргиропула почти отключилась способность дышать. То, от чего он сейчас валяется без сознания.

А холодный звук выставлен при самом начале лабиринта. И, значит, именно там, у перекрестка, и…

Зачем они поставили копейную ловушку у глухой стены? Стало быть, там есть куда идти.

Правый первый ход!

Мы разворачиваемся, мы идем туда.

Вот она, глухая стена. И – ничего.

-- Светильник ближе…

Я ползаю на четвереньках. Я осматриваю углы. Я подпрыгиваю, чтобы увидеть, нет ли какой-нибудь «говорящей» мелочи под потолком… Иногда меоты…

Так.

Так.

Какой-то темный прямоугольник. Нишка. Совсем маленькая.

Вот он, вход. До сих пор моя служба знала пять боевых технэм меотов. Эта шестая. В четырех случаях «ключом» служила каменная фигурка, служившая грузиком на «ковше», который приводил в действие цепь каменных элементов. А «ковш» прятали в нише.

Поднимаюсь на цыпочки, сую руку в нишку. Господи, хорошо бы они не утыкали «ключ» какими-нибудь дурацкими лезвиями…

Вот она, фигурка. Большая, тяжелая. Некий важный бородач с посохом в одной руке и чем-то средним между серпом и саблей – в другой. Клинописная фраза на спине у бородача.

Между тем каменные элементы тюкают друг об друга, двигаясь в недрах технэмы. Работает последовательность входа. Работает!

Справа от меня в «глухой» стене открывается лаз. Туда можно лишь проползти.

Через него мы с Лобаном проникаем внутрь невеликого покоя. Стены испещрены надписями. Истинное блаженство для тех, кто понимает толк в умерших языках!

Меоты использовали гутийскую клинопись. Но до крайности упрощенный ее извод и чрезвычайно редко. По большому счету, только в трех случаях – ради сохранения тайных знаний, в магическом ритуале и когда им требовалось изложить способ применения боевой технэмы. Мы нашли первоклассный памятник… теперь бы нам убраться отсюда живыми.

Посмотрим, что тут у нас.

Превосходно. Такие технэмы уже встречались. В пол встроены три каменных плиты с необработанной поверхностью – дабы никто не перепутал их с прочими, безопасными.

Все три приподняты над уровнем пола.

Допустим, одна была приподнята всегда. Если поставить на нее солидный груз, например… прыгнуть и надавить тяжестью человеческого тела, начнется саморазрушение технэмы. Возможно, вместе со всем лабиринтом.

Допустим, вторая – знак того, что взведены ловушки. Это понятно. Когда на вершине горы принялись сооружать дачу для Херсонесского архонта, начались осыпи и открылась пещерка. В пещерке пропала пара овец. Когда за ними явился пастушок, бедному отроку раздробило голень странным камнем, неожиданно выпавшим из свода. Староста из местной татарской деревни заглянул и тотчас связался с Херсонесом: «У нас тут, кажется, старая технэма!» Строительство, конечно, сейчас же прекратили. Херсонесская акадэмия послала своих знатоков. Те развели руками: «Не полезем! Не знаем таких технэм». Ну конечно. Разумеется. Управление Таврической фемы отправило гонца в стольный град Москов. Верховный друнгарий службы умельцев направил сюда нас. Понятно, что ловушки взвели еще строители. А может, они тут двадцать веков простояли взведенными, кто знает…

А вот то, что и третья плита приподнята, -- совсем никуда не годится. Выходит, на боевом взводе стоит и сама технэма, не только ловушки. Чем она может порадовать? Мостов тут нигде нет, плотин тоже, здесь вообще с водой худо. Открыть тайный ход? Да ни в коем случае. Для этого меоты устроили бы технэму в сто раз меньше и в триста раз проще. Нет, тут другое дело. Своротить четверть горы и обрушить ее вниз, на каких-нибудь чаемых осаждающих, это – запросто. Только сейчас внизу нет нападающих. Там пять деревень. Готская, татарская, две русских и одна эллинская…

Я прыгаю на круглую плиту, заведующую ловушками. Она с мерзким скрипом опускается подо мной. Ловушки отключаются. Большой камень, заперший за нами вход в пещеру, освобождает путь.

Всё, наша работа здесь закончена.

Завтра сюда придут слуги местного архонта, намертво закрепят две других плиты. Потом явятся рабочие из Херсонеса и аккуратно разберут всё устройство сверху донизу. А мы будем только указывать и покрикивать. Мы, четверо умельцев старых технэм.

Если, конечно, Аргиропул выживет…

Мы с Лобаном выбираемся наружу. Ксения уже оттащила маленького, сухенького Аргиропула на свет Божий. Кажется, начинает приходить в себя. Дышать стал глубже. Или нет? Не могу понять.

Протягиваю фигурку бородача Ксении. Она у нас знаток умерших языков. Больше, чем я. Больше, чем целая кафедра великих умников в Московской государственной акадэмии.

Щурится. Двигает губами.

Наконец, произносит: «Царь Ярлаган, да хранят его духи предков».

Как же у меня болит голова! Смертельно болит голова.

***

Нет икон с изображением рая. Но есть октябрь в Крыму.

Мы сидим у мола, клюющего пенную плоть моря. Содержатель винного погреба сердито поглядывает на нас.

Летний жар давно растекся по травам и камням. Что ни день, то являются металлические ветра, зябь, сырь. Крым – женщина. Благородная, кокетливая, влюбленная в поэмы, драгоценности и наряды. Летом она танцует по волнам, по горным перевалам, между лоз, в полосе прибоя… Изгибает стан, рисует перстами символы и знаки неведомой древности. На ней белая туника с багряной каймой и ожерелье из лалов и пылающего серебра. По осенней поре она бродит по дорогам и постоялым дворам, облекшись в тунику с каймою лазурной. На ней – бирюза, обрамленная тусклым золотом. Женщина Крым ищет знакомства с нетерпением, уничтожающим всякий закон. Закрыв глаза, она шепчет творения умерших поэтов. Она нежна, но отнюдь не добра. Она изысканна и безжалостна. Тому, кто берет ее, она покоряется жадно, а любит одну себя… Когда осенняя пора переламывается, для госпожи Крым настает время обратиться в камень и погрузиться в дрему до весны. Такова плата за ее царское звание, за ее буйство, и за ее драгоценности, но пуще всего – за ее надменность. Наступает день, когда следует ей совлечь с себя шелка, снять бирюзовое ожерелье и, обнажившись, припасть к скале, срастись со скалой. В такой день ей холодно, очень холодно. Тогда на всю Таврику опускаются холода. Завтра – такой день, его приход угадывают все, кто любит эту землю, кто готов поклониться этой женщине. Сегодня еще тепло падает с небес на щеки, волосы и плечи. Сегодня всё хорошо здесь, на Полдневном берегу Крыма.

И море -- как берилл, по которому идет рябь.

И ангелы с небес шлифуют горные пики бархоткой туманов.

И Каламитский шлях -- весь в генуэзских дукатах и ромейском пурпуре.

И на светлой гальке херсонесской, близ храма святого Владимира, призывно поблескивают денарии, драхмы и миллиарисии паломников из дальних краев.

И самодовольные коты храбро когтят гранатовые деревья, не боясь, что спелый плод станет для них казнью.

И царственный павлиний петел в имении князей Гагариных в несусветную рань устраивает побудку гласом инопланетянина…

А завтра случится буря, медузы вылетят на берег, воздух наполнится стеклянной свежестью, морозное дыхание степей доберется до прибрежных селений.

Содержателю винного погреба самое время убирать столики с улицы. А он по вечерней поре всё никак не может убрать последний столик – мы сидим за ним и не торопимся уходить.

Бедный, бедный старик, придется ему подождать.

Я так люблю самоцветы крымских вин…

С жизнью меня связывают работа, вино и вера. Больше меня здесь ничто не держит. Неизбывная скука одолевает меня.

-- …да, -- говорит моя собеседница, -- я знаю о чудесных свойствах Партенитского красного. И о чудесном вкусе Сурожского игристого, из имений князя Голицына-Кантакузина. И о божественном нектаре, который доставляют сюда по морю из фемы Халкидики. И о том, что его любит сам государь Николай Александрович, я тоже знаю. Но пить все равно ничего не буду.

Здесь яшмовая галька. И время от времени к самой пристани у Медведь-горы подплывают дельфины…

-- Извините меня, драгоценный Николай Степанович, но вы здесь наслаждаетесь отдыхом, а я прибыла к вам по делу. Для меня вы, а также этот погреб и вся Таврика вместе с ним – работа… -- продолжала зудеть она.

А не взять ли жареной рыбы? Тут превосходная жареная рыба. Свежая, только что выловленная.

-- ...а на работе пить не принято. Не говоря о том, что я вообще не одобряю этого порока!

Безветрие. У самого окоёма – белеет череда рыбацких суденышек…

-- Вы слышите меня, Николай Степанович?

Вот надоедливая коза, откуда ты только свалилась на мою голову!

Хорошо же. Ладно.

-- Давайте ваш первый вопрос.

-- Судя по отчетам логофетов, умельцы старых технэм занимаются самым опасным делом в Империи. Они гибнут чаще воинов, чаще ярыг из особых служб. За весь прошедший 7428 год в разных местах Империи на суд Божий ушло полтора десятка умельцев…

-- Четырнадцать человек.

-- Что?

-- Такие вещи надо знать точно: не полтора десятка, а четырнадцать человек.

Она покраснела от гнева.

-- Извольте: четырнадцать человек, -- произнесла она с неприятным нажимом. – Так почему же вы избрали эту службу и по сию пору остаетесь на ней? Многие уходят после пятнадцатилетней выслуги, это позволено особым эдиктом… Что вас так прельщает? Духовный долг? Слава? Вас знает в лицо половина Империи… Может быть, вам приносит наслаждение само чувство опасности?

Скверный разговор. Упорная, волевая, умная женщина способна испортить даже самый лучший вечер.

-- Первое.

В какой-то степени я не лгу.

-- Это всё, что вы хотите мне сказать?

-- Да.

-- Но… Все эти завалы, осыпи, увечья от металла, безумие от магии… Ваш товарищ, господин Аргиропул, навсегда ставший инвалидом…

Я все-таки разозлился. Да что тебе надо? Такая милая барышня, румяная пышечка, высокая, голубые глаза с блюдце размером, длинные светло-русые волосы – хоть косицу заплетай, и такая въедливая не по делу! Бедный Аргиропул собирался в отставку за день до того, как отправился с нами разряжать таврическую технэму. Состоятельный человек, жил бы себе в удовольствие, окруженный почетом. Сестра у него младшая жива, было бы о ком заботиться… Нет, по старой дружбе решил поехать с отрядом. Отменно вежливый, улыбчивый, сухонький коротышка, дважды бравший на Олимпиаде третье место по марафонскому бегу. Теперь едва ходит и едва дышит! Старик, развалина…

Надо же ей и до этого докопаться!

-- Ты хоть знаешь, чего мы там боимся? «Завалы»! «Увечья»! За это нам жалование платят. Тупо платят жалование!

-- Извольте обращаться ко мне на «вы»! Хотя бы на «вы»! Я уж не говорю…

Ее лицо налилось тяжелым бешенством. Она смотрела куда-то вбок, не желая, чтобы я прочитал по глазам всю глубину ее ненависти.

-- Разумеется! Драгоценная, уважаемая, прекрасная Мария Николаевна! Работа в столь крупном столичном издании как «Московский Хронос» извиняет вашу бестактность целиком и полностью!

И тут она все-таки повернулась ко мне, обожгла васильковым бураном в очах и с необыкновенной твердостью сказала:

-- Вероятно, я задела нечто для вас дорогое. Простите меня. Я не имела намерения причинить вам расстройство.

Словно монету отчеканила…

Что она такое? Девица нравная и дурно воспитанная? Или благородный человек, выбитый из колеи каким-то лихом, неожиданным и сильным, словно один из соревнователей по кулачному бою, получивший от второго страшный удар. Не понимаю, не знаю, что с ней. Кажется, она честно делает попытку вернуть себе невозмутимость… превосходно. Почему бы ей не помочь?

-- Я никогда не откажусь от своей работы, Мария Николаевна, по одной причине. Она позволяет мне заглянуть за пределы нашего с вами давно устоявшегося мира. Она позволяет увидеть то, что умерло, то, что находится под запретом, то, что живет в бесконечном отдалении от эллино-русской ойкумены. Вот в чем суть.

-- Простите, Николай Степанович, а чего я не знаю о страхах умельцев? Мне казалось, я неплохо подготовлена к этой беседе. Я прочитала «Космос старого технэ» Василия Теодоракиса и воспоминания князя Мещерского, прежнего друнгария умельцев, и еще…

Мановением руки я остановил ее.

-- Пожалуйста, не пишите в вашу тетрадку то, о чем я сейчас расскажу. Этого никому не надо знать.

И добавим, никому не следовало рассказывать. Но моя сегодняшняя собеседница красива, задириста и умна. Поговорим же с нею чуть острее дозволенного. Наверное, она сможет удержать в себе мои маленькие тайны. А не сможет, так всё равно никто не напечатает подобное.

-- Существует восемь полей технэм. Во всяком случае, нам известно только восемь. Самое безопасное из них наше собственное – эллино-ромейское. Древние водопроводы. Технэмы для подъема тяжестей, для обработки металлов, для производства стекла и прочее, и прочее… Вы должны знать, раз читали Мещерского.

Она кивнула.

-- На эллино-ромейском поле, повторюсь, нет ничего опасного. Разве только ногу себе подвергнуть, лазая по пещерам. Катайские технэмы ненамного страшнее. Больше огня, больше взрывов… Но после того, как василевс Иоанн Великий запретил технэмы, для катайцев, сарацин, латынников вышел особый эдикт, запрещавший и порох. Ныне раз в пять-семь лет особая стража ловит очередную этерию порохофилов, а мы уничтожаем всё, что они понастроили… Иногда очень любопытные и неожиданные вещи попадаются, уверяю вас. Некое летательное судно, способное проникнуть за небесную твердь.

У моей собеседницы лицо – камея, цвет кожи – драгоценная слоновая кость. На камее две изогнутых линии поменяли очертания: брови поднялись.

-- Латынницкое поле страшнее. Боевые технэмы тяжелее воды – для подводного хода, тарана и высадки тайных бойцов за спиною императорских войск. Боевые технэмы тяжелее воздуха – для краткого полета с разведочной целью.

По лицу Марии Николаевны опять скользнула тень гнева.

-- Вы шутите? Ничто тяжелее воздуха летать не способно.

-- А птицы? А летучие мыши?

Она промолчала, обдумывая мой ответ. Я уточнил:

-- Не так уж сложно построить подобие летучей мыши, способное планировать весьма долго. А если приложить к нему малую толику умной механики… -- тут я прикусил язык. Извините, Мария Николаевна, подписка о неразглашении. – Собственно, угроза возникает, когда наш префект-наблюдатель, сидящий в Толедо, Лондоне, Париже, Риме или Стекхольме, упускает чье-либо поползновение тайно выстроить армаду боевых технэм. Вот тогда можно нарваться на большой бой. Легче стало, когда Неаполис и Вена превратились в столицы имперских фем… Поверьте, стало намного легче.

Кажется, я заполучил столько ее внимания, сколько от женщины полагается страстному любовнику и никому иному...

-- Четвертое поле – алларуадское. До шумеров между реками Тигр и Евфрат…

-- …существовало царство, вышедшее чуть ли не из врат самого рая на земле, вместе с Адамом и Евою… -- спокойно продолжила она.

Что ж, для старшего табуллярия в «Московском Хроносе» она весьма хорошо образована. Даже слишком хорошо.

-- Да-да, вы совершенно правы. Империя Алларуад строила те же водопроводы, технэмы для подъема тяжестей, обработки металлов и тому подобного, что и мы. Может, чуть сложнее. Впрочем, ложность там добрая, ловушек на людей она не знает. Кое-какие оборонительные приспособления, устройства для полива полей… Но соваться туда… соваться туда…

Моя рука потянулась к корчаге с вином. Непослушная тварь! Куда – без приказа?! Я поспешно отдернул ее. Вино в таких случаях слишком красноречиво.

-- Вам почему-то до смерти страшно соваться в алларуадские технэмы, -- бесстрастно проговорила за меня собеседница.

Все-то мы понимаем. Ну конечно. Разумеется. А как же.

Что ж, назвался груздем – полезай в кузов.

-- Да. Да. Очень. Там… всё несколько не от мира сего. Технэ… сдобренное мистикой. Кое-какие хитрости, заложенные в технэмы, выводят к Изначалью. К тем временам, когда Бог и первые люди бродили по одному саду. Мой ум слишком прост, чтобы вместить суть подобных устройств… мы водили туда ученых иереев, почтенных епископов… они разводили руками: что-то чувствуется, а понять невозможно. Один раз я привел туда монаха, славившегося прозорливостью. Он не знал ликея и ни разу не переступал порога акадэмии. Но там – а это была технэма для подземного полива садов и огородов – мой инок все время улыбался. Затем сказал мне: «Я чувствую себя здесь как дома». Ничего не разъяснил. Долго не хотел возвращаться в свою обитель, потом ушел все-таки. Но как может соединяться божественное и диавольское – творение Господа и запретное технэ?! Я не в силах помыслить… Правда, иногда меня тянет прийти в разряженную алларуадскую технэму, там… там… не знаю, не могу объяснить… словно среди цветущих яблонь. И в то же время – опасно, опаснее некуда. Однажды… прежде я об этом рассказывал только по долгу службы… под запись… так вот, однажды я провалился через алларуадскую технэму… в другое место. Там… та же география, что и у нас. Таврика – та же Таврика, только чаще ее зовут на татарский извод Крымом. Москов на том же месте, только именуется Москва. Царьград -- там же, только он не столь мал, как у нас, после того как пострадал во время большой очистительной войны с османами, он очень велик и… находится в руках османов. Они его прозвали Истамбулом. Да-да, тамошние ромеи Царьград удержать не смогли… Там есть храмы и есть технэ. И технэ нимало не запрещена. Технэ – везде. На железных гремящих технэмах люди ездят по городам. В броненосных технэмах, извергающих дымы, они плавают по морю. Но особенно часто с помощью технэм они убивают друг друга. Там люди – сущие простаки во всем, что касается философии и языков, там богословие скудно, там города безобразны. Знаете ли Мария, в их мегаполисах духота, толчея, брань, гром, вонь… Там неизвестно стремление к гармонии. Там и страсти неистовы. Блуд – в порядке вещей. Простите меня… я…

Она ответила невозмутимо:

-- Продолжайте.

-- Хорошо… хорошо. Там люди грубы, грязны, легко проливают чужую кровь, легко воруют и лжесвидетельствуют. Счет лет идет в той… в тех краях от Рождества Христова, а не от Сотворения мира, как у нас. То есть, усвоен обычай латыны… И еще там идут войны, сотрясающие весь мир. У нас такого не было никогда, ничего похожего… У нас мириад убитых на войне – почти Апокалипсис. У них ложатся в могилы мириады мириадов, а война идет своим чередом! Нет там нашей Эллинороссии. Ромейское царство погибло, Россия стоит одна.

-- Что за притча! -- перебила меня госпожа старший табуллярий. – Русь не спасла войско василевса при Мириокефалон? Две ортодоксальных области не слились воедино? Не обратили вспять турок, монголов и дикую литву?

-- Нет. Русь осталась одна, она едва выжила, подвергшись нападению монголов. А когда я оказался там, Россия разделилась, будто проклятый свыше дом, и одна половина России воевала с другой. Это чудовищно! Это невозможно. Но я видел своими глазами улицы, залитые кровью, и людей, повещенных на фонарях.

-- На чем?

-- Лампады на столбах, поставленные для ночного освещения городов… У нас есть близкое слово фанарион. Неважно.

Кажется, я разволновался. Никогда прежде ни с кем не обсуждал те полгода… Никогда не выпускал это из себя.

Наверное, какая-то глупость творилась у меня с лицом: Мария Николаевна успокоительно погладила мою ладонь своею и сейчас же отдернула, убоявшись смутить.

-- Я начинаю понимать ваши страхи, господин умелец…

-- Нет. Пока нет. Я провел там пять с половиной месяцев и едва смог вернуться домой. Технэма почему-то не хотела меня пропускать. А тут я истратил еще месяц у лекаря и три месяца в отдаленном монастыре на покаянии. Видите ли… возвратившись, я никак не мог до конца ощутить, что пришел из некоего мифологического мира в настоящий, твердый. Мне очень долго представлялось иное: там – истинная жизнь, а мы – всего лишь обитатели прекрасного сновидения. Инженер… Трамвай… Эсминец… Комиссар… Пятиалтынный… вы когда-нибудь слышали эти слова?

Она отрицательно покачала головой.

-- Словно какое-то каббалистическое заклинание или кусочек разговора, происходящего в сказке.

-- А для меня они ясны и наполнены смыслом в неменьшей степени, чем, скажем, «василевс», «друнгарий», «фема», «окольничий», «кератий» или «послух». Там… в чистой России, живущей без эллинства и ромейства, люди живут иначе. Полнее? Да, именно полнее. Страшнее, но и полнее…

Она провела по лицу ладонью, словно отгоняя морок или счищая паутину со щек и лба.

-- Что значит – полнее? Я никак не могу взять в толк.

-- Полнее, Мария Николаевна… так сразу и не объяснишь. Вот послушайте… Здесь у нас иерей после каждого большого поста вешает на стену храма список тех, кто не исповедовался и не причастился. Прихожане, попавшие в список, ходят ниже травы, тише воды: позор! Да еще боятся схлопотать взыскание на службе. Если ребенок появляется через полгода после брака, это убивает доброе имя супругов навсегда. Так ведь у нас заведено?

Она смотрела на меня неотрывно. Мне оставалось продолжить.

-- Так. Именно так. У нас общество присматривает за согрешающими и баловаться не велит. У нас закон оберегает добродетель. Но… грешат из опасения быть наказанными, из страха перед молвой, а не потому, что крепки верой и чисты духом. У нас многое делается… как бы правильно сказать?

-- Потихонечку, -- подсказала моя собеседница.

-- Верно. В итоге мало кто сердцем, душой чувствует, почему грех – грязь и падение. У них там легионы душ увешаны тяжкими грехами. Закон с нравственностью не в ладах. Бог то и дело попускает страшные бедствия им на головы. Иногда я не понимал: да мыслимо ль так жить? Но… у них и покаяние глубже, и поворот ума к истине тверже. Мучеников за веру – сотни, тысячи! А общество не покидает одного общего хлева на всех. Уму непостижимо! И стихи… Я, Мария Николаевна, во дни юности баловался стихосложением, бредил водителями боевых дромонов, путями апостолов, драгоценными жемчугами и белыми как снег единорогами. Потом бросил – огонь во мне не разгорелся. Потлело, потлело, и сошло на нет. А там, среди войны, в крови, в смраде, на гноище, рождается:

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали Словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,
Как домашний подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает…

Мария Николаевна смотрела на меня заворожено.

-- Достаточно, -- говорю я ей. – Полагаю, страх вернуться не домой, а в сон, страх сделаться частью сна, гораздо неприятнее страха перед простой и честной гибелью от завала.

Тогда эта умная женщина, помолчав, ответила мне:

-- Не может быть. Просто не может быть. Вы подверглись разрушительному воздействию технэмы, ваше сознание…

-- Может! – перебил я ее. – Существует учение большого философа и богослова Симеона Полоцкого, которое объясняет всё, что со мной приключилось. Премудрый Симеон сделал одно допущение: мы с вами и весь космос, нас окружающий, не сотворены. И, возможно, сотворены не будет. Мы – суть эйдосы будущего, не покинувшие Божьего замысла. Творец перебирает возможные последовательности будущего и сочетания эйдосов, необходимых для его осуществления. Когда Он выберет то, что Ему представится наилучшим, начнется Творение. Появится мир, моря и суша, звери и птицы, люди и их причуды. Но нашу ли Он последовательность выберет, другую ли, нам не суждено угадать. И я мог очутиться в другой последовательности несотворенного будущего. Они ли в глазах Творца более истинна? Или все-таки наша? Или какая-то третья, пятая, сотая? Бог весть.

Мария Николаевна сидела передо мной, поглаживая финифтевый браслет на левой руке. Это движение, как видно, помогало ей не упасть в бездну, любезно раскрытую мною.

-- Оставим это, – наконец заговорила она. – Мы не можем определить, верно ли учение премудрого Симеона. А потому отойдем от него, и благо нам будет. Всё ли я услышала о страхах вашего брата, умельцев? Признаться, от того, что я уже знаю, меня пробирает озноб…

«Вашего брата»! Она моложе меня десятилетия этак на полтора. А в беседе то и дело звучат слова, кои пристали человеку зрелому, либо рожденному повелевать. В том числе, повелевать и такими, как я. Любопытно, откуда они взялись?

-- Нет, еще не всё, Мария Николаевна. Пятое поле – технэмы гутиев. Они враждовали с царством Алларуад. А когда оно разрушилось, пришли на земли Междуречья как хозяева. Гутии владели грубой и злой магией. Они мало строили, но от всего, ими созданного, разит ею. И гутии первыми решили набивать технэмы ловушками на людей. Если знать их магию, если внимательно следить за тем, где ты находишься и что происходит вокруг тебя, ты, с Божьей помощью, не попадешься. Но хоть ненадолго ослабь внимание… о… В горах Загрос, разряжая гутийскую технэму, я впервые потерял подчиненного. Вам бы, полагаю, не хотелось видеть, как человек превращается в ручей.

Она в ужасе прикрыла глаза.

-- Меоты и египтяне – их прямые наследники, продолжатели. Шестое поле. Слава богу, продолжатели они бесталанные. Их ловушки бесхитростны. Если бы не магические заслоны, знающий человек мог бы гулять по египетской пирамиде как по собственному дому. Но магией они владели худо, магия им не давалась. В египетских и меотских технэмах магия то есть, совсем слабенькая, то ее вовсе нет… А вот финикийцы – седьмое поле – куда как более изощренны. В тайных пристанищах финикийских кораблей, в местах, где они спускали на воду боевые суда, собственно, технэ почти нет. Так, мелочи, всё очень просто. Зато по сию пору там невидимыми цепями прикованы к стенам вредоносные сущности. Когда мы разряжали малое вместилище карфагенской наутики, погибло восемь человек. Из них семеро – во время отчитки. Иными словами, когда из них изгоняли вселившиеся сущности… Меня Бог миловал.

Я выпил вина, заработав неприязненный взгляд. Вся зачарованность сейчас же улетучилась…

-- На восьмом поле очень древняя «невидимая держава» регины Мэб. Мы почти ничего не понимаем в том, какие принципы руководили ее существованием… То, что строили ее рабы, то, чем управляли ее жрецы, то, где набирались силы ее певцы и воины, совсем не похоже на технэмы. Во всяком случае, на технэмы, которые мы знаем у других народов. Народ Мэб пользовался чистой магией разных видов, но всегда и неизменно сатанинской по происхождению. Технэму Мэб трудно заметить. Вот, например, морская защитная технэма: волны, камни, торчащие из воды, дерево, нависшее над пропастью, плита с письменами и… узел магических ветров, не развязавшийся за три тысячелетия. Такую технэму древние эллины именовали, по незнанию, сиреной. Морякам виделись прекрасные женщины, у них в ушах звучали восхитительные песни, а потом разом все, кроме редких счастливчиков, сходили с ума и бросались в воду… Но это, допустим, самое простое. Хуже, когда технэма Мэб принимается изменять тело или ум того, кто наткнулся на нее. Один раз моего учителя и меня призвали разрядить технэму, позволявшую переносить целые скалы по воздуху. Как она выглядела? Да просто поляна с черным кострищем посередине, узоры на камнях, очень много пепла и угольев, кости лошадей и птиц… Мы ее разрядили. Но мой учитель намертво сросся со старенькой кривой осинкой, оттого и умер. У меня позади верхней десны выросло четыре новых зуба. После того, как их удалили, две седьмицы мне снилось боевое опьянение каким-то черным мёдом, до странности жидким. Всякую ночь, утратив сознание, я воевал за Мэб. Крушил всё, что попадалось на пути, один раз тяжело ранил лекаря и… еще кое-кого. Потом меня надоумили причаститься. Ночные «войны» прекратились. Но слова из песни не выкинешь: на протяжении двух седьмиц я переставал быть собой после полуночи…

Налил себе еще. Ароматное Партенитское стоит пить хотя бы потому, что…

-- Хватит нажираться, -- слышу я.

Мария Николаевна смотрит на меня спокойно и зло. Во взгляде ее читается: «Я хочу тебя ударить. Дай мне повод!»

что за бешеная кошка такая! Что за колючий человек! Да, сегодня я намеревался как следует принять, но всё выпитое по сию пору даже разминкой назвать нельзя. Последнее время я много пью. Иногда – неприлично много. На меня поглядывают косо. А я, в сущности, не пьяница. Я просто любитель разнообразия. Мне хочется попробовать вкусы и запахи всего того, что с душой сделано из виноградной лозы. Чуть перебираю? Разве только самую малость. Но сейчас… сейчас я в самом начале большого забега, а она, эта рысь голубоглазая…

Ну хорошо. Хорошо! Попробую остаться истинно вежливым патрикием, пусть в роду у меня сплошь однодворцы.

Отставляю чашу.

-- И есть еще сказание… Так, глупость, выдумка. Передается от одного поколения умельцев другому. Как долго? Вот уж не знаю. Триста лет с привесом, я думаю. Иногда кто-нибудь из ребят сообщает: «Нашел! Подтвердилось!» Беда только, что в нашем случае ничего, ровным счетом ничего до конца подтвердить нельзя. Как и опровергнуть, впрочем. Будто бы существует девятое поле. Будто бы до людей лучшими землями владели некие исполины, силачи, не знавшие закона, безудержные в своем неистовстве… Будто бы их звали арефа или арефайи… Древнее зло. То ли они погибли от гнева Божьего, то ли их перебили сами люди, то ли они заснули, чтобы пробудиться, когда начнут исполняться последние сроки… Возможно – только возможно, никаких твердых доказательств нет! – существуют технэмы, созданные еще до Потопа. Созданные ими, арефа. И нет ничего страшнее… Просто очень красивое место, где тебе предлагают соблазн, который тебя сражает. Ты не можешь его победить, и сила, заключенная в ловушке, отчего-то выбирает именно тот соблазн, с каким тебе ни при каких обстоятельствах не справиться. Место открывается совершенно неожиданно и поглощает всех тех, кто коснется земли и воды, явившихся вместе с ним, или вдохнет тамошнего воздуха. Никакой боли. Диво, краса, совершенство… твоя душа уходит от тебя и омрачается. Ты сам никогда не вернешься. Всё это, полагаю, сказки… Правда, один мой друг пошел в горное селение, появившееся на месте, где никогда никто не жил, увидел там серебряную бабочку и сошел с ума с тоски по ней. Не зашел внутрь, просто увидел издалека свою мечту, какую-то недостижимую мечту, и сделался умалишенным.

Она сделала неуловимо быстрое движение, и красный дождь обрушился на нас обоих. Танг-так! – ударила глиняная чаша в камень мостовой. От нее откололся кусочек.

Моя правая рука болела выше локтя так, словно по ней ударил большой искусник панкратиона, а не барышня с нежным пушком на шее.

-- Ненавижу! – бросила мне собеседница и залилась слезами.

Что? За что?

О, кажется, увлекшись рассказом, я все-таки взялся за проклятую чашу и даже поднес ее ко рту. Привычка…

-- Вот дура! Ну, дура! Козявка.

Воспитанием она тут со мной заниматься будет! В дочки годится, а…

-- Как вы смеете… -- пробормотала она, размазывая слезы.

Нет, дело тут не в дурном нраве. Она просто не может справиться с чем-то, нанесшим глубокую рану, с чем-то, добравшимся до сердца.

-- Извините… Простите меня… -- говорю я ей в растерянности.

Как успокаивают женщин? Я сто лет не успокаивал. Очень давно. С тех пор, как Ольги со мной нет, я, кажется, никого не успокаивал…

Беру ее за руку.

Отдергивает.

Легонько поглаживаю ее по руке.

Отстраняется.

Даю ей кружку с водой.

Вертит головой, мол, отстаньте.

-- А давайте сыграем в одну игру. Ее специально сочинили для тех, кому плохо. Можно сказать, для тех, кому хуже некуда.

Она поднимает на меня взгляд. Степень зареванности – средняя. Глаза – воплощенное беззаконие. То ли убить кого-нибудь на месте, то ли с обрыва на камни броситься, то ли воткнуть себе гвоздь в ладонь, чтобы боль отпустила.

Но только женщина – такая технэма, у которой тайный ход всегда и неизменно открывается ключом любопытства.

-- О чем вы? Что за пустое тараруйство! Игра? К чему тут игра? Какая еще игра?

Аж четыре вопросительных знака! Дело идет на лад. Теперь уж по новой милая барышня реветь не примется. Попалась.

Ладно, назвался груздем…

-- Мы с вами не знаем друг друга. Мы, вернее всего, больше не встретимся. Мы не причиним друг другу никакого несчастья. Вы мне – никто, я вам – никто. Но я вижу в вас боль. Ее, кажется, столько, что слез вам хватит на добрую клепсидру.

Она мрачно отвернулась. Нет, голубушка, так не пойдет.

-- Представьте себе, что я – тот человек, коему вам надо высказать всю вашу боль. Потом всё забуду. А сейчас готов встать на котурны и честно сыграть…

Госпожа табуллярий не дала мне закончить. Она резко придвинулась к столу, схватила меня за руки и заговорила с бешенством и отчаянием:

-- Послушай меня, горный лев, послушай меня, герой. Я не знаю, как мне без тебя жить, и я ненавижу тебя. Помнишь оливковую рощу близ твоего дворца, там, в Валахии? Помнишь, как ты рассказывал о своих предках? Помнишь то первое прикосновение? Да, я была тогда девчонкой, но я помню его очень хорошо, оно как ветер у меня на лице. Как легкий ветер. Так вот, оно для меня до сих пор – святыня. Я очень долго держалась за то, что было у нас с тобой в самом начале. Это… так хорошо, это целый мир! И всё разрушилось. Ты обещал сдерживать себя и не смог. Ты обещал… ты столько раз обещал! Но с каждым месяцем всё становилось только хуже. Ты любишь меня? Да, я знаю, одно очень красивое животное любит меня. Даже когда оно просит руки и сердца, испуская сивушную вонь, даже когда оно, чуть не падая, пытается нанести поцелуй и промахивается. От тебя того, прежнего, ничего не осталось. Ты – настоящий ты! – только у меня в памяти. Когда ты вытворял новую пакость… вернее, не ты, а хмель в тебе вытворял, я отдавала что-нибудь из нашего прекрасного мира, чтобы закрыть брешь. Я сжигала это в памяти. У меня почти ничего не осталось. Только самое лучшее, самое первое – оливковая роща. Но рощу я тебе не отдам. Слышишь ты, Кароль! Никогда не отдам тебе ее. А ты никогда не исправишься, и я больше не могу тебе верить, ни единому слову. Пусть у меня останется хотя бы роща. Так вот, горный лев, валашский аполлон, я… я люблю тебя! Я никогда не буду твоей женой. Я ненавижу тебя. Храни тебя Бог, мое тепло, моя радость.

Похоже, зря я всё это затеял. Она теперь не плачет, но уж лучше бы плакала. Глаза сухи, глаза безумны.

-- Легче?

-- Нет. Да. Теперь вы.

-- А?

-- Игра так игра. Ваша очередь. Ведь мы больше не встретимся, верно? Разве я не вижу ту же самую боль? Давайте ее сюда. Только не пытайтесь меня уверить, что пьете, желая перебрать все мыслимые вкусы и ароматы хорошего вина. Беритесь за мои пальцы, вы! Немедленно.

Она приказывала, а я не смел ослушаться. Пусть будет так. Игра… хм.

Я закрываю глаза.

-- Я люблю тебя! Всё, что происходит со мной без тебя, -- стылый ноябрь. Я забыл, каков день, у меня с утра до вечера сумерки. Я перестал видеть краски, остались оттенки тени. Знаешь, я ни с кем не был после тебя. Просто не могу, невозможно. Я так и не научился жить без тебя, и мне нельзя жить с тобой... Не то, что бы я бился головой об стену, нет. Не то, что бы у меня каждый день в сердце стояло сокрушительное горе. У меня, скорее, отсутствие счастья. Я больше не могу ничему радоваться. Чтобы почувствовать вкус вина, мне надо выпить целую амфору. Чтобы почувствовать вкус еды, мне надо съесть десять обедов. Я смотрю на море и не вижу ничего, кроме воды. Я смотрю на небо и не вижу ничего, кроме туч. Даже моя работа, даже когда удается сделать что-нибудь значительное… радости хватает на один час, а потом всё то же самое… сумерки, ноябрь, холод. Я разучился смеяться. Утром я не хочу просыпаться, потому что, проснувшись, чувствую одно желание: «Поскорее бы закончился день». Поскорее бы закончилась жизнь… Об одном молю я Бога: о смерти честной и непостыдной. Ольга, свет мой, я знаю, ты хочешь вернуться ко мне, и я больше всего на свете хотел бы этого. Но нам нельзя быть вместе. Тогда… после технэмы Мэб… я чуть не убил тебя. И я сам прогнал тебя. Во мне – твоя гибель. Я не знаю, каким я вернусь от следующей технэмы, что я в себе принесу. Какая смерть, какое увечье души явится вместе со мной. Мне ни с кем нельзя быть вместе. Пока ты молода, найди себе другого человека, полюби его, стань его женой. И у меня будет хоть одна радость – что ты счастлива. Храни тебя Бог, мое чудо чудесное.

Мы сидели, не расплетая пальцев.

Игра…

Впервые за много месяцев у меня внутри распускался бутон покоя.

Мы долго сидели, не расплетая пальцев.

Потом я, как на грех, сообразил: Кароль Валашский! Кароль, принц Валашский…

-- Ваше Высочество!

Я попытался встать, но она не дала. Вцепилась в пальцы мертвой хваткой. У нас что, и впрямь великих княжон обучают панкратиону?

-- А вас, как я теперь понимаю, никто не известил. И очень славно. Хоть что-то настоящее… Мать требует, чтобы мы попробовали на своей шкуре все прелести службы в самой простой должности. Там, где ты никому не начальник, а все начальники – над тобой. Пусть ненадолго, но все правила игры должны соблюдаться.

-- Разумный принцип. Простите меня… за всё.

Она усмехнулась.

-- Вам не за что извиняться. Скорее, мне впору просить прощения.

Она все еще не отпускала мои пальцы. По правде говоря, я и не торопился высвобождать их.

Мы сидели, не расплетая пальцев, и внимательно изучали лица друг друга.

Мы долго молча сидели, не расплетая пальцев.

Мы… долго.

-- Давайте сюда ваше дурацкое вино. Я все-таки выпью с вами.

***

На следующее утро:

-- Наверное, это прозвучит бесстыдно… Я хочу, чтобы наше знакомство продолжилось.

-- Меня не допустят к тебе, а тебя ко мне. Я не вхож во дворец, Маша.

-- Тайно.

-- Это может убить твое доброе имя.

-- Но ты захочешь меня увидеть?

-- Да.

-- Тем хуже для моего доброго имени… Я не желаю потерять и тебя. Я сознаю, что мы совершаем грех. Нас ждет покаяние… но только… потом. Потом.

***

-- Они спустили на воду быстроходную ладью. Их не догнать. А было бы интересно побеседовать…

Ничего ей не отвечаю. Ксения у нас бывшая технистка. Знаток бесценный и… постоянно соблазняющийся тем, чему обязан противостоять. Первая любовь без глубоких рубцов не исчезает.

-- Не наша работа – ловить их, -- говорит за меня Лобан.

-- Угу, -- печально вздыхает наша матрона.

Мы забираемся на борт вражеского корабля. Ни одного весла. Они не использовали силу гребцов. И они не могли двигаться столь быстро под парусами. Просто не могли, ветер такой скорости не дает! Какая-то безобразная труба извергала клубы черного угольного дыма, две водяных мельницы, привешенные к бокам железного корабля, бешено вертели лопастями… Кажется, именно мельницы придавали ему способность передвигаться с неестественной быстротой.

Повсюду – пятна копоти, оставленные огнем Каллиника. Деревянные масты сгорели до тла вместе с шелковыми парусами. Но тело корабля цело, и металлические надстройки тоже целы. Три дромона по очереди дали залп зажигательной смесью изо всех сифонов, а наос технистов почти невредим!

Господи, помоги нам! Кажется, нас ожидают трудные времена.

-- Где это может быть?

-- Только внутри, Коля. Глубоко внутри. Нам придется спуститься во чрево броненосца.

Ищем отверстие.

Впереди идет Ксения, она одна способна здесь разобраться. Потом я, замыкает Лобан с ручной огнетрубкой.

Внутри дерева больше. Железо – только одежки на деревянной плоти.

-- Они еще не додумались всё делать из железа… чуть погодя додумаются, -- произносит Ксения.

Я останавливаюсь, как громом пораженный.

-- Разве это возможно?

-- Да. И уже теоретически предсказало, -- не оборачиваясь, отвечает она мне.

Кажется, в одном далеком месте чудовищный «эсминец» производили из чистого металла, безо всякого дерева…

Перед нами открывается палата, где стоит невыносимая вонь. Жарко, как в преисподней. Железо, железо, железо, котлы, заклепки, трубки, шестерни… Почему я это называю шестернями? Откуда у меня это слово? О! Оттуда же, откуда и «эсминцы» с «трамваями».

Меня охватывает тревога.

-- Ведь это называется шестерней? А это – шатуном? А это… подща… нет… подшипником?

Ксения вздрагивает.

-- Откуда ты знаешь?

Пожимаю плечами. Иисусе! Невозможно объяснить.

Либо Империя этому научится, либо худо ей придется…

Правда, мы тоже не лыком шиты, как оказалось.

Рукой показываю: «Стоять!» Оба останавливаются.

-- Смотрите под ноги! Какие тут могут быть ловушки? Не имею представления. Зато я твердо знаю: нам всё это в подарок оставить не могли. А вот как приманку для морской пехоты – запросто. Ищите что-нибудь очень простое и смертоносное. То, что способно разрушить корабль и убить всех оказавшихся на нем людей, притом сделать это молниеносно.

Скоро Ксения находит ловушку. Очень много катайского пороха, наша, эллинорусская огнетрубка и простенькая водяная технэма, взводящая спусковой крючок огнетрубки в заданное время.

-- Хитрецы, -- говорю я.

-- Мастера… -- заворожено шепчет Ксения незнакомое слово.

-- Сволочи! – откликается Лобан.

Два года назад у него погиб отец, отражавший высадку технистов на Крите…

Смотрю на стеклянный водяной бак технэмы. Там всего пара капель на дне.

-- А ну, все наверх! Наверх!

Мы летим по узким лесенкам. Поворот… еще поворот… Вражеский наос просто огромен! Выскакиваем на воздух. Корабельные недра вздрагивают под нами.

-- В воду! Быстро!

Из моря нас вытащили стратиоты с разведочной галеи «Гончая».

***

«…Они думали, что броненосный дромон – дело немыслимое. Они думали, что Империя всю жизнь будет строить деревянные корабли. Они думали, что удивят нас очередной смертоносной новинкой.

Но вот уже пару индиктов как у нас в Империи технэ сдвинулось с мертвой точки. То, что прежде было запрещено совершенно, ныне чуть-чуть разрешено. Например, всякие хитрости в работе с металлом. А скоро, полагаю, снимут и кое-какие запреты на работу с порохом. Только у нас. Для внутреннего потребления. Для императорских мастерских. Потихоньку. Негромко. Для служебного пользования.

У нас многое делается по-тихому. С одной стороны нельзя, с другой – при соблюдении тысячи формальностей -- можно. Или просто – можно, но с подпиской о неразглашении.

Когда стратиг из Неаполиса доложил: “Две боевых триеры и три торговых судна потоплены железным кораблем франкских технистов”, -- из Херсонеса сейчас же вышла половина имперской наутики Понта Эвксинского. Турмарх держал стяг на большом броненосном дромоне “Всеволод Большое Гнездо”.

Маша, не знаю, не попадет ли в чужие недобрые руки эта моя эпистола. Многого я не могу сообщить даже тебе, поскольку этого не позволяет мое служебное положение. Самое простое объяснение тому, что мы не смогли в очередной раз встретиться, вкратце таково: меня и моих товарищей по приказу целого думного дьяка сорвали с места и отправили в плавание. Ныне мы одержали победу и легко избежали всех опасностей. Боевой таран железного корабля технистов нас даже не задел. Разрывной снаряд нимало не повредил нашей броне. Всё просто отлично.

Сейчас мы осматриваем селение технистов на небольшом острове. Здесь у них красивая крепость и чудесная роща, тебе бы понравилось. Как только обследование наше завершится, мы отправимся в обратный путь.

Понимаю, что ничего не могу ждать от тебя или просить у тебя. Понимаю, что нам не быть вместе. Понимаю, что опасность моей работы не позволит мне стать твоим спутником, да и высота твоего положения не позволит тебе соединиться со мной. Я всё понимаю. И все же… я мечтаю о тебе. Хотя бы о новой встрече. Ты… Набрать воздуха в легкие и жить дальше, покуда воздух не иссякнет.

Я очень хочу увидеться с тобой.

Как ты сказала три наших свидания назад? “Бесстыдно…” Да, бесстыдно и беззаконно. Куда всё это приведет, знают один Бог, да великий государь».

Первая приписка: «Изъято у компаньонки Е.В. без огласки. Ваше Величество, следует ли принять меры? Думный дьяк Императорского двора князь Долгоруков».

Вторая приписка: «Не следить и не препятствовать. Николай».

***

Ничего.

То есть, совершенно ничего, никакой зацепки.

Обветшавший замок, скалы, песок, роща. Два источника пресной воды. Хорошая пристань, опасная отмель. И ничего опаснее этой отмели ни на острове, ни в окрестных водах нет.

А у меня не проходит подозрение: мы что-то упускаем. Какая-то дрянь тут обязательно должна быть.

С чего всё началось? Я не нашел следов контрабандистов. Судя по расположению острова, они тут должны бывать. Но их нет. То есть, ни малейшего свидетельства их присутствия. А среди их братии всегда были чуткие люди. Раз какая-то пакость их насторожила…

И я запретил морякам и стратиотам сходить на берег.

Жаль, на смену Аргиропулу так никого и не прислали. Людей не хватает. Аргиропул имел чутье на магию. Он вообще многое чувствовал лучше обычного человека. Сам едва не сделался магом, да вовремя остановился. Был бы он здесь, так мы бы давно знали, какое еще бесово ухищрение спрятано у нас под носом.

Мое собственное чутье – вполовину слабее…

Третий день.

Турмарх в нетерпении: «Не пора ли возвращаться?»

А я не могу ответить даже приблизительно, какую технэму мы ищем. Скорее всего, тайная мастерская, что-то связанное с кораблями… или с обороной острова.

После утренней молитвы мы с Ксенией гуляем по роще, потом расходимся на целый день. Она ищет в подвалах замка, я брожу по острову. Лобан с утра до вечера удит рыбу и начищает оружие. Он не искатель, он боец, от него в таком деле проку нет.

Ходим злые, раздраженные. То и дело срываемся друг на друга. Голова раскалывается от боли, видно, старость не за горами… Из нас троих один Лобан чувствует себя превосходно, отпускает шуточки, горланит свои рязанские частушки. Ни голоса, ни слуха, унялся б лучше!

Для чего маленькому острову три кладбища и один курган, притом курган явно древний и явно с начинкой из праха и костей? Почему тут пять столетий как сгинула последняя деревня? Почему технисты, устроившие себе тайное пристанище в замке, за полгода похоронили тут двадцать душ? Мор? Передрались между собой? Пленных нет, спрашивать не у кого.

Я должен видеть, я должен понимать, а я не вижу и не понимаю ни рожна! Бешенство гложет меня.

Напрасно я наорал на Лобана…

Четвертые сутки… Моих знаний тут не хватает. А мое терпение уже лопается. Я давно обязан был найти технэму! Хочется убить кого-нибудь.

Или я все-таки ошибаюсь и тут ничего нет?

Турмарх: «Еще сутки, не более того. Вы знаете, во что обходится Империи стоянка сорока дромонов на дальнем рубеже?»

Ну конечно. Разумеется!

Утро пятого дня. Моей воли хватает только на то, чтобы не бросить поиски.

Допросить рыбаков с побережья: «Почему не заходите сюда? Здесь такая удобная стоянка!» Молчат. Старый франк, недавно пришедший сюда откуда-то из Нормандии, говорит: «Дурное место». Да что тут дурного? Господи, как же больно моей несчастной башке… Не отвечает. Да что здесь дурного, ты, старый нетопырь?!

-- …Не тряси старика.

-- Куда ты лезешь, Лобан?!

-- Куда надо, старшой. Был только что у главного лекаря. По всей наутике только два человека жалуются на головную боль: ты и Ксения. Остальные чувствуют себя преотлично. В том числе и те, кто намного старше тебя. Откуда у тебя головная боль, старшой?

И впрямь, откуда?

Какой же ты молодец, парень! «Проку нет…»

-- Извини, Лобан, я погорячился. Толковое наблюдение.

Рыбаков – домой.

-- Лобан, ты хоть раз посетил рощу?

-- Нет, я человек мегаполисный. Все эти ваши деревца с травкой – одно неудобство. В интересах службы готов терпеть, но по собственной воле-то…

-- Чудесно!

-- Что?

-- А то, что по всей наутике только два человека гуляют в треклятой роще.

Он застывает в раздумье. По глазам вижу: высчитывает, на каком поле встречаются рощевидные технэмы?

-- Алларуадцы так далеко на Заход не добирались… -- неуверенно произносит он.

-- Прежде всего, алларуадские технэмы не причиняют боли. Это госпожа Мэб, Лобан. Нам нужен опытный старый священник.

***

«Мне известно, что между тобою и Николаем Степановичем Г. происходит неподобное. Хочу напомнить, милая моя Маша: по закону Империи, позволителен брак между любым православным христианином и любой православной христианкой, вне зависимости от их знатности или же худородства. Если этот путь прельщает тебя, я не стану противиться. Лучше неравное супружество, нежели грех и беззаконие. Ты всего-навсего потеряешь права, связанные с престолонаследием. В самом скором времени жду от тебя ответа, не слишком ли высокой представляется тебе эта цена. Твой отец».

***

«Папа, мне никакая цена не кажется слишком высокой. Я благодарю тебя от всего сердца за твое милосердие».

***

-- Ты помнишь, как хорошо становится, когда гуляешь по роще?

Ксения улыбается.

-- Да. Такое чувство, словно проветривается голова. А потом в ней вытирают пыль и топят печку. Свежесть, чистота, тепло.

-- Свежесть-чистота-тепло… А вскоре после того, как ты оттуда вышел, -- тошнота, боль. Много боли. Мозг хочет вылезти через уши, глаза, ноздри, рот и, кажется, даже пробует выйти напрямую, проделав дырку в черепе. Так?

Она кивает.

Нас четверо: со мной двое умельцев и отец Василий, личный духовник турмарха. Мы заходим в рощу. Кипарисы, кипарисы, кипарисы, немного ежевики… Лишь теперь я замечаю, что деревья посажены в особом порядке. Из них можно составлять геометрические фигуры, сакральные знаки…

-- Как тут славно! – восклицает священник.

Ну да, свежесть-чистота-тепло. Разумеется.

-- Сердце магической технэмы резко отличается от прочих ее составляющих. Ищите отличие, -- говорю я спутникам.

Вот как им объяснить, что от «сердца» должно исходить ощущение главенства?

Кипарисы, кипарисы… очень старые, очень высокие. Наверное, помнят Цезаря. А может, и Ромула.

Слишком густые заросли ежевики? Впадина, похожая на чащу?

Ксения указывает на громадный валун, обросший мхом по самые брови.

-- Не то.

Нам уже встретилось два таких, правда, не столь впечатляющие. А «сердце» бывает только одно.

Вычурно изгибающаяся тропа?

Необычно прямой ручей? Точь-в-точь маленький канал…

-- Есть!

Собственно, я так и думал.

Мы взяли с собой лопату, лом, топор и молот. Что-то из этого должно было пригодиться как орудие разрушения. Так и есть: нам понадобится топор.

Я указываю остальным на древний ягодный тис. Он гораздо ниже кипарисов, но именно тис здесь старший, словно кряжистый воевода среди стратиотов-эфебов. Его старшинство неоспоримо; он здесь один; и это – дерево-символ. К тому же, до крайности поганое дерево. Особенно для тех, кто его не знает.

Ствол тиса, не столь уж толстый, изувечен глубокими бороздами. Сначала мне показалось, что сплелись разом три или четыре дерева. Но нет, просто тысячелетия нанесли свой узор на кожу тиса.

-- Лобан, придется тебе сбегать в замок. В нашем снаряжении есть матерчатые маски. Возьми четыре, смочи в воде и принеси сюда. А с ними прихвати три пары перчаток.

-- Ты чуешь какую-то магию, старшой?

-- Пока – никакой магии. Разве только дурацкая улыбка у тебя на роже вызвана очень древней магией этого места… Мы имеем дело с ягодным тисом – деревом, у которого ядом пропитано всё, от коры до иголок, и еще яд летает вокруг него, пусть и очень легкий, почти незаметный яд.

Лишних вопросов больше я от него не слышал.

-- Что здесь было прежде? Вы говорите – огромная технэма. Но где она?

-- Вся эта роща – одна большая технэма, отец Василий. Притом очень древняя. Здесь обучали хранителей знания. Люди регины Мэб не любили записывать знание. Они заучивали его наизусть. Деяния предков, философию, врачевание, малую магию… Учеников собирали тут и целыми днями держали в роще. Им становилось хорошо, просто чудесно. И знания откладывались у них в головах так легко, так быстро! Вот только есть, спать, испражняться и мочиться им позволялось лишь после того, как они покинут рощу. А там их настигала смертельная боль. Полагаю, многие умирали, не выдерживая.

Священник воззрился на меня с недоверием. На его лице было написано: «Как? Зачем понадобилась такая глупость?» Действительно, к чему, казалось бы, гробить тех, кого только что обучили, тех, кто нужен народу Мэб, как хлеб, вода и воздух? Но ведь это, господа, не Империя. Это совсем другое общество.

-- Не удивляйтесь. Мэб говорила от имени древних существ, коих здесь почитали богами. Она требовала платить за всё, в том числе и за знание. Боль – маленькая плата. Смерть – большая, достойная плата. Ну а смерть сильного ученика – плата прекрасная, вызывавшая радость у всех присутствовавших. Это госпожа Мэб, отец Василий. Это госпожа Мэб… Учителя, заметьте, никогда, ни при каких обстоятельствах не покидали рощи. Наверное, если произвести раскопки, отыщется место, где стоял их терем…

Когда явился Лобан, я совершил ошибку. Кажется, единственную в тот день, но очень неприятную.

Чуть промедлил.

Забыл, что Ксения у нас по характеру -- мужик в кокошнике. Даже одевалась когда-то в мужское платье и воевала в Леванте как простой боец. Цены бы ей не было, не пытайся она на каждом углу показать, до чего сильная и храбрая, мужчинам всяко не уступит.

Хвать за топор моя девица-красавица, бац по тису и… бряк в обморок.

-- Оттащи шагов на полста, -- велел я Лобану. – Авось расчухается.

Спешка, знаете ли, хороша при ловле блох.

-- Читайте «Отче наш», -- говорю священнику.

-- Сколько раз?

-- Сотни раз. Возможно, тысячи. Пока мы не срубим и не спалим это чудовище, -- указываю на тис.

Бью!

И сразу после удара мне словно вгоняют большой железный гвоздь в макушку.

Ох ты!

Не хочет умирать сердце технэмы. Кусается.

Бью!

И еще. И еще. И еще. И еще.

В горле у меня появилась резь. Надышался тисовой свежатинки! Голова превратилась в колокол, и звонарь нещадно лупит языком то по темени, то в висок, то между глаз.

И еще. И еще. И еще.

Кажется, стало темнее…

Очнулся я бог весть когда. Рядом лежит Лобан, а по тису молотит, едва держась на ногах, Ксения.

Встаем…

В тот день я еще разок лишился сознания. А Лобана мы откачали только в сумерках, когда древнее чудовище уже потрескивало в огне. К замку мы тащили Лобана волоком.

Государь Николай Александрович платит умельцам старых технэм высокое жалование. Иной раз нам от чистого сердца намекают, что оно, может быть, даже слишком высокое.

Ну, разумеется.

***

Утро на корабле.

Я встаю и… падаю, как подкошенный.

Откуда-то я твердо знаю, что голос твердый и сладкозвучный можно даровать певцу, заклав черного пса и белого агнца, смешав их кровь и дав ему выпить полученный состав. Перед обрядом следует произнести слова: «Ту-цал, ки-хут, мах ша. До мэй». После обряда надо произнести слова: «Циргумм дан иттлоки…»

Тьфу! Какая же дрянь из меня лезет...

А если на заре ранить старший корень доброго ясеня, окропить древесным соком землю на перекрестке и убить здесь же старшего из мужчин в каком-либо семействе, весь род его будет терять первенцев во младенчестве… Правда, и тут нужны особые слова. О, маленькая смешная новость: их я, оказывается, тоже знаю.

Выходит, не только малой магии учили на том острове. И что я подцепил из высокой? Если исповедаться и причаститься, надеюсь, всё будет смыто…

Не накуролесил ли я ночью? Во сне. Вот уж было бы неприятно. Но, кажется, ничего страшного не произошло.

Почему тогда стратиоты смотрят на меня с опасением?

Отчего указательный палец на левой руке кровит?

По какой причине так ноет скула?

…этот рисунок, выполненный красной краской на подволоке… немного неполный… не хватает двух знаков из сорока четырех… отравить корабль в вечное странствие? Ох, нет. Не в вечное. В странствие до каменной постели, где он будет спокойно спать, укрытой одеялом из теплых вод…

Я?

Мать твою!

До причастия мне спать нельзя.

Тому, кто разбудил меня ударом кулака, – десять золотых солидов сверх жалования.

Собственно, Лобану. Разумеется.

Его самого, кстати, разбудила Ксения. После того, как он попытался нанести идоложертвенную татуировку ей на щеку. И лишние солиды Лобану теперь очень пригодятся – на выпрямление перекошенного носа.

***

Мы идем по галечному пляжу. Поднимаем гладкие разноцветные камушки, показываем друг другу. Чистая яшма! Соревнуемся, кто найдет причудливее, пестрее. Жадно обнимаемся и опять идем, перебираем каменные слезы моря.

Игристое вино подступает к нашим ногам, ластится, дразнится, а потом стекает с земной тверди в хризолитовую бездну. Запах можжевельника смешивается с запахом моря.

Стоит апрель. На дальнем берегу лето наряжает огненную колесницу, запрягает коней, и первый робкий жар, выбиваемый из солнечной брусчатки их подковами, едва-едва долетает до Таврики.

Госпожа Крым примеряет изумрудное ожерелье и тунику с травяной вышивкой. Ее сандалии источают аромат юной хвои. На голове у нее – венок из крокусов, горицвета и дикой вишни, а в руке – тисовый побег.

Прекрасная юная смерть весело шагает к нам.

-- Знаешь, -- поворачивается Маша, -- отец позволит нам стать мужем и женой.

Вот и кончено.

Машенька, свет мой, когда-то при тебе я говорил другой женщине: «Люблю». Теперь одной тебе могу сказать:

-- Я так люблю тебя…

Она робко улыбается: может, минует нас чаша сия? Может, минует нас то, о чем Маша уже догадывается?

Нет, нет. Бывают на свете вещи, которые нам изменить не дано, как бы ни хотелось.

-- …но венчаться нам нельзя.

-- Твоя служба…

Я перебиваю ее. Ничего тут не исправишь, но кое-что можно объяснить:

-- Хочешь знать, почему я по сию пору не бросил свою службу?

Маша удивленно приподнимает брови. Мол, ты ведь уже говорил. И я даже сумела из твоих слов скроить кое-что небезобразное для «Московского Хроноса». Ужели не помнишь?

Я ответил на ее незаданный вопрос:

-- Помню. Что-нибудь другое могу забыть, а тот день – нет. Но тогда я не всё рассказал. Да, мне интересно то, чего уже нет в нашем теплом, уютном мире. И еще интереснее то, чего в нем никогда не было. Но все-таки именно он мне дороже всех прочих. Однажды я был в Царьграде. Ты и сама знаешь: Царьград ныне -- тихий городишко. Старые стены, старые храмы, старые дворцы… старое всё. На всём лежит дух ветхости. Город – мусейон… Я зашел, конечно, в собор святой Софии. Тот самый, Юстиниановых времен. Иконы, мозаики, великая старина… И вдруг очутился в стогу света. Храм устроен так, что свет собирается в крупные стога, в сгустки солнечного сена. Стога эти, собранные из легчайшей, невесомейшей субстанции в мире, непоколебимо стоят полторы тысячи лет. Мне так хорошо, так легко сделалось там! Я словно нашел свой истинный дом. Я словно вспомнил, как родился внутри этого света. Наша Империя, наши города, наши библиотеки и вся наша слава – были и уйдут когда-нибудь. А свет останется. Он не юн и не древен, он вечен. И в нашем мире его много. Он здесь… плотен. Его легко ощутить. Надо сохранить места, где он ощутимее… Я, может быть, один из немногих, кто понимает, до какой степени хрупка Империя. Она столетиями живет на краю гибели. Но для вечного света более совершенного сосуда, чем она, нет. Во всяком случае, я такого не знаю. Я боец, стоящий на стене; во мне самом нет никакого высокого смысла; и в стене тоже особенного смысла нет, камень и камень; но свет, который за нашими спинами, содержит в себе смысл. Я хочу собственной плотью сделать стену несокрушимой… пока это возможно.

Она грустно улыбнулась:

-- Несокрушимым что-либо может сделать только Бог.

И я наконец сказал ей то, что обязан был сказать давным-давно:

-- Происходящее между тобой и мной отдаляет нас от Бога. Закон без любви – ярмо, любовь без закона – распутство. Я не могу быть твоим мужем. Я вообще ничьим мужем быть не могу. Слишком много зла вливается в меня на моей службе, и мне не следует ни с кем делить это зло. А значит, нам нельзя быть вместе.

Кажется, Маша была готова к моим словам. Горе умной женщине – свою печаль она предвидит задолго до того, как придет время печалиться.

Человеческое лицо устроено так, что за ним, быть может, рушатся города, реки выходят из берегов, горы сходят со своих мест, а на нем крушение целого мира отражается в одном лишь горестном движении бровей. Но как же трудно отыскать ответ на это движение!

-- Ты моя живая мечта – несбыточная, сбывшаяся и вновь ставшая несбыточной.

Она обняла меня, прижалась виском к щеке. Я… нет в русском языке глагола, который обозначал бы пропускание волос между пальцами – как воды или времени. Как это назвать? Я нежил волосы Маши. Я вдыхал ее запах. Мне хотелось набрать в легкие так много ее запаха, чтобы хватило на всю жизнь.

-- Я больше не увижу тебя?

Ложная надежда происходит из ветреного племени иуд, и среди них всех имеет славу самого скверного создания. Она любит вырезать на сердце узоры многообещающих снов. Притом режет всегда ласково, с утешительной улыбкой.

Я попытался сказать: «Да, мы больше никогда не увидимся», -- но вот беда, слова встали комом в горле.

Чуть растопив его, я все же произнес:

-- Разве только случайно.

Она прижалась ко мне сильнее. Сердцем к сердцу, душой к душе.

-- Я буду молиться за тебя. Ты должен обещать мне одну малость.

-- Какую?

Она беззвучно плакала. Будто ребенок, жестоко разбивший коленку и изо всех сил пытающийся никому не показывать своей боли.

-- Если что-нибудь случится… с тобой… не хочу говорить… проси Царицу Небесную… там, вдалеке… чтобы тебе разрешили подать мне весточку.

-- Буду просить. Тогда и ты… одну малость.

-- Да?

-- Найди себе… здесь… кого-нибудь… Найди того, кто сделает тебя счастливой без меня.

Маша молчит.

Я целую ее в висок. Я пытаюсь удержать в глазах то, что из них не должно выйти.

Маша молчит.

У нас осталось пара капель счастья, еще немного, и его не останется совсем.

-- Я попробую… но… но… Я попробую, -- говорит она.

***

…Лобана уже не вытащить. Я даже не знаю, чем именно его позвали. Наверное, мне не дадут увидеть источник зова, коим притягивается другой человек.

Ксения лежит на траве в позе младенца и не скоро очнется. Я крикнул ей: «Это арефа!» -- и нанес удар в правильное место. Она так рвалась на зов… К тому времени, когда милая моя помощница придет в себя, я уже справлюсь со своим делом, и ей останется доложить: «Все-таки поле арефа существует». А если не справлюсь, она отправится за мной в царство морока.

Эти твари… там… знали, чем меня позвать.

В черных Восточносибирских болотах открылась «галерея»: лесная дорога, простершаяся над топями и трясинами, березы склоняются над колеями, заросшими травой… Куда-то далеко-далеко уходит она. А начинается с лужайки, да тихой речки, через которую перекинут мостик. Там, за речкой, тянется нитка пути, никем не построенного и еще пару дней назад вовсе не существовавшего.

Чудесное место.

Мостик имеет вид, нисколько не соответствующий сельской деревянной корявине, какими оседланы все речушки и ручьи в нашей богоспасаемой Империи. Тонкая прозрачная пластина из стекловидного вещества. Яркая радуга танцует, изгибается и трепещет в ней. А за мостиком, у истока дороги, – обросший мхом пенек. На нем сидит, нетерпеливо улыбаясь, моя Маша.

Двое суток – семнадцать ушедших на зов селян. Была деревня, и нет деревни. Нас вызвал старый монах из скита, утроенного давным-давно в трех верстах от деревни. Его, как видно, никаким соблазном не проймешь.

Я алчно гляжу на Машу и никак не могу насытиться. Вот она, рядом. Ждет. Зовет. Мое счастье. Лучшее изо всего, что произошло в моей жизни.

Не человек.

Я твердо помню: она – не человек.

Но велика ли разница? Неужели любовь нуждается в двух правильно устроенных человеческих телах? Неужели она не парит выше всего плотяного, телесного?

Сделать пару шагов на лужайку. Перейти мостик. Получить то, над чем не властны люди с их законами и обычаями. Быть в радости где-то там, за порогом, в дальних краях. Здесь я буду считаться мертвецом. Еще одним умельцем, не справившимся с хитрой технэмой. Нас много таких. Одним больше, одним меньше…

Там я буду… Не знаю кем. Как живут те, кого пригласили под своды полых холмов? Как живут те, кого увели в заповедный лес?

Маша встает и идет мне навстречу. Останавливается у самого мостика и призывно машет рукой.

Я делаю шаг, и оказываюсь на лужайке. Теперь мне нет возврата, теперь я либо умру, либо уйду со своей возлюбленной по лесной дороге.

Подхожу к мостику.

Это она, она! Каждая черта мне знакома в ней!

-- Иди же, -- молвит Маша. – Здесь возможно то, чего никогда не будет там, на твоей стороне. Здесь нет законов, одна только сила и любовь.

Я берусь за радужную пластину, пытаюсь поднять ее… Тяжелая, гадина! Напрягаю все силы. Кряхтя, отрываю свой конец от земли.

-- Настоящая Маша… -- говорю я подделке, -- никогда бы… такого… не сказала!

Тяну на себя… Рушится другой конец. Отхожу в сторону…

-- Что ты делаешь! Здесь счастье твое! Веселье духа до скончанья времен!

Я, наконец, сворачиваю поганую тяжесть в воду. Всплеск, и она уходит на глубину. Радуга бесится внутри, словно злой пес, сорвавшийся с цепи. А потом ее уже и не видно. Не мелко тут, совсем не мелко. Глубже, чем кажется.

Отряхиваю руки.

-- А потом? – спрашиваю у поддельной Маши.

-- Что – потом? Когда – потом?

-- После скончания времен.

Ее лицо искажается мерзкой гримасой.

-- Ты грязная свинья, и ты сейчас подохнешь!

-- Ну, разумеется. А как же. Где нам понять все ваши тонкие энергии…

Голова кружится. Сердце пропускает один удар, второй.

Господи, прими раба Твоего грешного! Я разрядил свою последнюю технэму…

***

То место.

Кто отыскал тогда самую пеструю гальку: он или я?

Света мало. Третий час дня, но темно так, словно на побережье опустились сумерки. Море раздраженно лупит в каменную пристань, седые осколки воды разлетаются во все стороны. Дорога к небу насмерть закрыта глухими вратами туч. Небо бредит дождем.

Вот здесь он прикоснулся ко мне в последний раз.

В тот день мы никак не могли расцепиться. Стояли тут очень долго, продрогли…

Скажи мне, умелец, где ты? Куда ты ушел? Хорошо ли тебе там? Ты обещал послать мне весточку. Я… я пытаюсь стать счастливой, чтобы тебе там было спокойнее. Но пока, прости, не очень получается. Не сердись. Наверное, пройдет время, и всё получится. А сейчас… всё происходящее со мной без тебя, -- стылый ноябрь. Так, кажется, ты говорил? Видишь, я помню. Откликнись, умелец! Я умоляю тебя! Мне нужно что-нибудь, хоть самую малость, чтобы я могла жить дальше.

Водяная пыль носится в воздухе. Мрак разливается по небу. Я не слышу ответа. Да и откуда ему взяться! Бог наш милосерден, но нам всё время хочется получить от Него больше, чем позволяет самое щедрое милосердие.

Пожалуйста!

Ну, пожалуйста!

Всё то же беснование волн. Всё та же серая маска неба. Всё то же отсутствие света над землей и водой.

Ничего.

Что это? Тепло на макушке.

Тучи раздвинулись и перед солнцем открылся малый каналец?

Нет, над головою -- тот же небелёный холст во всю ширь неба. Те же пятна тьмы, затканные ветром.

Но невидимая теплая рука нежит мои волосы.

Ты? Ты.

Здравствуй, умелец! Я буду жить. Я как-нибудь справлюсь.


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Back to top