Византийский Ковчег | Летчик Мишка Волдырь. Часть II

Летчик Мишка Волдырь. Часть II

85
63 минуты

Михаил Гершензон. "Летчик Мишка Волдырь"

Часть II

 

XIII. Вверх по ручью


Чуть свет Шурка Фролов вскочил с матраца, который лежал прямо на полу, потянулся и стал будить Мишку Волдыря. Он подергал его за руку, поднял и посадил; но это не помогло, — голова у мальчонки свисла, он что-то буркнул, но не проснулся. Тогда Шурка взял с окна кружку воды и плеснул Волдырю в лицо. Тот сразу прочухался.

— Идем на ручей, посмотрим, как ловится рыба.

— А у тебя крючки есть?

— А то нету?

Он гордо вытащил из-за пазухи пучок веревки и пробку, утыканную крючками.

— Идем скорей.

Проснулся Ерзунов.

— Ребя, и я с вами!

— Ладно, только живо.

Огольцы потихоньку спустились по скрипучей лестнице вниз, — мальчишек уложили наверху, внизу — девочек, — вытащили болт из дверей и припустили к ручью.

— Мне вчера Цоб-Цобе говорил, что у этого ручья нет начала, сказал Ерзунов. — Говорят, сколько вверх не иди, все течет и течет.

— Говорят, кур доят, — ответил Шурка, прикусывая узел на леске, чтобы крепче держался крючок.


Ребята сидели на камне у ручья и готовили снасти.

— А на что мы ловить будем? — спросил Мишка Волдырь.

— На мясо.

— А где ты мясо возьмешь?

— Где возьму! У меня уже есть.

— Да ну! Откуда?

— Э, брат, я уж захочу, так захочу. Я меткач рыбу ловить.


Шурка раскрыл кулак, — на ладони лежал почерневший желвачок мяса.

— Я его еще из Москвы берегу!

— Так оно ж завонялось!

— Ну, и что ж. Лучше рыба пойдет.

Покуда можно было, ребята шли посуху. Колючие прутья держи-дерева — ежевики, то и дело хватали их за ноги, за штаны, за рубахи.

Вода подошла под самые корпи кустов.

— Скидай сапоги, ребята!

Мелкая рыбешка шныряла под ногами.

— Сядем тут, — сказал Шурка, увидав местечко поглубже.

Солнце жарило все сильней.

— Я сымаю рубаху, — решительно сказал Мишка Волдырь, и разделся.

Шурка и Ерзунов тоже остались в одних трусиках.

Сидят ребята полчаса, час, — ничего.

— Клевать клюет, да рыбешка мала — ей крючка не проглотить, — говорит Шурка. Он даже помутнел весь.

— Тут сетка нужна, — решил Волдырь.

Раз, два — рукава рубашки завязаны узлом, ворот стянут бечевкой.

Мишка Волдырь взялся зубами за один край, другой завел в воду.

— Вон она сидит, вон она! — крикнул Шурка.

— Есть! — Мишка выкинул на берег не то рыбку, не то червяка — в полпальца длиной.

— Так у нас живо пойдет. И уха же будет!

Дело пошло в шесть рук.

— Есть!

— У меня сразу две!

Ушла, проклятая!

— Эх!

— Вон, вон, вон — туда заводи! Да скорей, скорей, удерет!

— Их, мамаша, толстенькая-то какая!

— Мы, знаешь, ее с тобою на пару поделим, — ладно? Тебе полпуда мяса будет, и мне полпудика, — зубоскалит Шурка Фролов.

Солнце жжет все жесточе и жесточе.

— Там, поди, уже пообедали, — говорит Ерзунов.

— Какой там! Еще, верно, и не почайпили!

— Гляди, там сразу четыре рыбешки под камнем сидят!

— Где, где?

— Вон, там.

— Чур, мне по первому ловить!

— Ну, и жарища же здесь, на ихнем Кавказе! Как в бане!

Мишка Волдырь отскочил от берега.

— Змея!

— Где?

Камни градом посыпались в траву. Серая змейка с белым брюшком и желтыми пятнышками на головке скрючилась и перестала шевелиться.

— Готово!

— Это, верно, медянка и есть!

— Она ко мне подбиралась, да? У, гад ползучий!

После этого рыба уже как-то не ловилась.

— Есть охота, — сказал Мишка Волдырь.

— И то ведь. Идем домой, — там, небось, работают.

— Дай-ко картуз, — протянул Шурка руку к: Волдырю, — Так это всего-то мы наловили? Только всего? — сказал он, потряхивая картуз с рыбешкой.

— А ты что думал? Тут песок, а не рыба, — ответил тот.

Пошли домой. Обуваться не стали, — и без того было жарко.

Волдырю надоело нести картуз.

— Возьми ты, Ерзунов, понеси.

— У меня змея.

Он нес змейку домой — похвалиться добычей.

— Ну, ты, Щурка, возьми.

Шурка понес немного, потом сказал:

— Из нее ухи все равно не сваришь. Бросим ее к черту.

И не дожидаясь, пока ребята ответят, вывернул картуз в воду. Рыбешка, перекатываясь в воде, блеснула белыми брюшками.

— А все-таки здорово жжет плечи, — сказал Шурка.

— Батюшки, да какой же ты красный! — ахнул Ерзунов.

И правда, у Шурки спина была малиновой.

— У рыжих всегда тонкая кожа, — сказал Волдырь, выпрыгивая из воды на сухой камень.

— Я те дам тонкую кожу! — пригрозил кулаком Фролов.

Когда ребята пришли домой, уже начинало темнеть.

Павлик, член комитета, который распределял работу, напустился на ребят.

— Мы здесь с ног сбились, а вам гулянка! — Ты хоть, Ерзунов, постыдился бы. Пионер!

Рыболовы смутились. Кругом кипела работа. Девочки мыли полы, зашивали продравшиеся матрацы, а для тех кому не хватало матрацев, насыпали и зашивали сенники. Мальчики возились со щитами. Кóзел было делать некогда, да и не из чего, так что они просто отпиливали от дубовых бревен чурбаки, разбивали каждый чурбак надвое и приколачивали крепко к щитам. Шурка, Мишка Волдырь и Ерзунов стоя проглотили суп и кашу и принялись нагонять работу. Шурка пошел к щитам, тезки — на кухню: помогать тете Фене.

— Мы еще больше твоего сделаем! — быстро водя пилой, говорил Павлику встрепанный, красный, как рак, Шурка.

Но у него нещадно болела спина. Ему казалось, что у него между лопаток содрана вся кожа. Он лихорадочно колотил обухом по широким шляпкам гвоздей, вгоняя их в твердые, дубовые чурбаки. Выручила его темнота. Щиты были готовы, за другую работу приниматься было поздно. Чуть не плача от боли, он втащил наверх одну за другой три койки и свалился без сил.

Змея, которую принес Мишка Ерзунов, оказалась простым ужом.

XIV. Собрание

На следующее утро было назначено собрание, — нужно было решить ряд очень важных вопросов. Но ребята собрались на балконе с карманами, полными шишечек кипариса, и подняли перестрелку.

— Тише! Тише! Бросьте баловаться! — старался перекричать шум Николай Иваныч. Но твердые шишечки прыгали по полу, ударялись о стены, попадали в грудь, в руки, в лоб.

Павлик не вытерпел, и съездил Александрова по уху. Тот нахмурился и спрятал свои снаряды в карман.

— Бросайте разом в ручей! — крикнул Николай Иваныч, ну — раз, два, три!

Сеткою шишечек затянуло воздух; ручей захлебнулся под дождем тяжелых градин; на балконе стало тихо.

— В председатели Ерзунова!

— Веру Хвалебову!

— Не нужно девчонок! Долой!

— Веру! Веру!

— Ерзунова!

— Павлика!

— Веру! Веру!

— Павлика! Ерзунова! Павлика!

— Просим! Долой!

— Просим, просим, а завтра бросим!

— Ерзунова!

Мальчиков было больше, но одни были за Ерзунова, другие за Павлика, и их голоса разбились. Выбрана была Вера Хвалебова, — смуглая, черноглазая девочка, высокого роста, с коротко остриженными волосами и красным галстуком на шее.

— Ага, наша взяла!

— Цыганка!

— Цыга!

— Тише, мальчики!

— Дура, дура хвост надула!

Павлик и Ерзунов наконец утихомирили мальчиков. Ерзунов был щуплый, но его все уважали за справедливость. А Павлик мог, осердясь, отпустить такую затрещину, что мое-мое.

— Кто секретарь?

Ерзунов сам предложил себя в секретари и уселся писать.

— Повестка дня:

1) О фруктах.

2) О купаньи в море.

3) О пионерах.

— По первому вопросу слово дается Николаю Иванычу, — звонко сказала Вера.

Николай Иваныч достал из кармана бумагу и начал:

— Ребята, вот наш договор с Курупром. Договор у нас прижимистый, в особенности насчет фруктов. В совхозе тут очень большой сад и виноградники.

— Здесь в лесу больше того груш растет — очень нам нужен их сад! — крикнула Фрося.

— Ну, и хорошо, если не нужен, — продолжал Николай Иваныч. — Так вот, в договоре у нас такие условия: за первую кражу фруктов мы отвечаем вдесятеро против испорченного, за вторую — пять червонцев штрафу, а после третьей— выезжай с дачи.

— Ого!

— Шалавые!

— Очень нужны нам их фрукты!

— Никаких здесь фруктов нет, все зеленые!

— А ты уже смотрел?

— Ну, и что ж!

— По-моему, кто проворуется, — отправлять в Москву.

— В Москву нельзя, одного не отправишь.

— Ну, в Туапсе, там тоже детский дом есть.

— На месяц — по кухне.

— Просто дать подписку, и никто не станет ходить.

Спорили долго, но порешили провинившихся отправлять в детский дом в Туапсе — до конца лета.

Вера Хвалебова стучит кулаком по столу.

— Второй вопрос — о купаньи в море. Слово Чистякову.

Чистяков — член санитарной комиссии.

— Дело в том, говорит Чистяков, — что в море долго купаться вредно; докторица сказала, сперва можно только три минуты, а больше вредно. И чтобы выгонять из воды нужен комитет.

— Какой комитет! Сами вылезать будем!

— Нет, уже вчера Карасев не хотел вылезать.

— Мишку Волдыря в морской комитет!

— И Шурку Фролова!

— Где Шурка Фролов?

Только теперь заметили, что его нет на собрании.

— Он обжегся, — сказал Волдырь, — у него вся спина в пузырях.

— Чего ж ты прежде молчал?

— Шурка не велел сказывать, — смутился Волдырь.

Чистяков пошел посмотреть, что с Шуркой.

— Третий вопрос о пионерах. Слово Павлику.

Павлик подошел к столу. Всегда, когда он говорил, он делался красный, как кумач.

— Я насчет того, что у нас мало пионеров. Елисеева выкинули за курение и ругань, Корненко с Тоней и Фросей ходили к утрене за святой водой, и их исключили. Остались в пионерах только Вера? Ерзунов и я. Все потому что дом сборный и нужно привыкнуть. Так вот, что я предлагаю. Мы тут все лето будем жить, как пионеры. А когда вернемся в Москву, запишемся в отряд.

— Правильно!

— Запиши тех, кто хочет быть пионером!

— Меня запиши!

— И меня!

— И меня!


На первый раз записалось немного, человек десять. Мишка Волдырь записался первым.

— И у костра будем ночевать? — спросил Ленька.

— Ну да, будем.

— Будем! Будем! Будем! — обрадовались ребята.

— Сегодня!

— Сегодня нельзя, еще все устали с дороги, — сказала Вера. Нужно рано лечь спать.

— Ну, завтра!

— Завтра можно.

— Завтра! Ура!

Все повскакали с мест.

— Собрание еще не кончено! — крикнула Вера. — Тише, кто будет шуметь, не пустим к костру.

Сразу стало тихо.

— Куда пойдем после обеда? На море или в лес?

— На море, на море! — был общий голос.

— Ты, Верка, молодец, — сказал Николай Иваныч.

XV. Шляпа в море

Наша старая приятельница, Ленка, идет позади всех с Нюшей Созыревой и Муркой Лютиковой и учится говорить по новому.

— Дёмте-и скорей-по море-на! Водня-се дем-бу паться-ку, там где сочек-пе.

— Ничуть мне здесь не нравится, — говорит Лютикова и пожимает плечами. — Куда ни посмотришь, всюду горы болтаются.

Карасев зазевался и не заметил, как кончилось шоссе, — растянулся.

— Бог помочь, еще девять раз! — пищит Нюшка.

Вот и обрыв. Тут спускаться нужно осторожнее.

— Тут раскадушиться недолго! — охает Лютикова и вихрем слетает с горы.

Ленка слабая, она сходит медленно, держась за Нюшкину руку.

Лезут в воду. Дядя Сережа сидит в стороне, пересыпает песок с руки на руку. Лысина у него загорела и лупится. Около него сетка для бабочек; пока у ребят шло собрание, он все мастерил сачок и прилаживал ремешки к склянкам.

Морской Комитет, Мишка Волдырь (Шурка остался дома) сидит возле него по-турецки и смотрит на часы.

— Дядя Сережа, я бабочек хорошо смогу ловить, у меня глаз меткий, — говорит он.

Вдруг из-за мыса вылетают Чистяков и Фрося.

— Там, за мысом, в море плавает шляпа!

— Шляпа?

Ребята повыскакивали из воды, бегут туда.

Правда, — саженях в двадцати от берега легкая зыбь колышет что-то черное, с загнутыми кверху полями; похоже на шляпу.

— Нет, она под низом белая, — кричит Александров. Дядя Сережа уже тут.

— Это скат, рыба! — говорит дядя Сережа, схватывает палку и бросается в воду. Скат все плещется, изгибается, заворачивает кверху края своего плоского, как блин, тела.

— Скорей, скорей, — не терпится ребятам.

Дядя Сережа перехватывает палку в зубы и плывет бесшумно и быстро, бочком, делая большой круг, чтобы отрезать скату отступление в глубину.

У ската — длинный, как плетка, хвост, хвост с острою костяною пилкою на конце;— если он хлестнет хвостом, он может глубоко рассечь ногу. Потому дядя Сережа прежде глушит его тяжелым ударом палки по голове, потом палкой же подталкивает к берегу.

— Ну, и чудище!

Скат норовит уйти, бьется, плещется, рвется в глубину. Но вот он уже у берега, ребята окружили его частоколом палок и гонят на сушу. В рыбине чуть не аршин в длину, столько же в ширину; она плоская, как блин, и только от головы к хвосту — вокруг позвонка как будто круглое тело.


— Глядите, дядя Сережа, у него рот на брюхе!

Это потому, что он из породы акул.

— А его есть можно?

— Отчего ж, только мясо невкусное.

— Сойдет!

— Несем его домой!

— В чем?

Мишка Волдырь живо скидываете себя рубашку.

— Берегись хвоста! — кричит Ерзунов.

Рыбу с трудом укладывают в рубаху, завязывают, вешают на палку, и Мишка Волдырь с Чистяковым подымают добычу на плечи.

— Ого! фунтов тридцать будет! — счастливо улыбается Чистяков. Идут короткой дорогой — круто, но не беда, — лишь бы скорей донести.

— Пустим его в ручей, он там жить будет!

— В пресной-то воде?

— А мы соли насыпем.

Наконец, донесли. У ручья поднялся такой шум, что даже Шурка не утерпел: накинул простыню на горячие, намазанные вазелином, плечи, отставил в стороны локти, чтобы не натягивалась кожа на спине и, взлохмаченный, веснущатый и костлявый, выскочил из спальни.

— Батюшки, и это все мне!

— Открывай рот пошире!

— А то, думаешь, не справлюсь? У меня зубы — во, я с быка шкуру сдеру зубами — с одного разу, от хвоста до головы! — подмигивает Шурка и шмыгает носом. — А знаешь, — говорит он Волдырю, — мне его всего и не нужно. Мне бы окорочек, фунтиков в пять. Уж я ел бы! Щеки бы стали красными!

Тем временем Чистяков побежал на кухню.

— Тетя Феня, нам соли нужно!

— Зачем тебе соль?

— Мы ската принесли. Нужно ручей посолить, он в пресной воде жить не будет.

— Выдумаешь, тоже!

Соли тетя Феня не дала, однако, пошла посмотреть ската.

Подошла, на чудище посмотрела и постановила:

— Ежели оно захочет — и в пресной воде будет жить. А не захочет — все одно помрет.

Скат, видно, жить не захотел, и часа через два подох. Его выпотрошили и положили на стол, чтобы зарисовать. Взялся за это главный спец, — Александров.

Потом решили ската изготовить на ужин. Тетя Феня даже руками замахала.

— Этакую дрянь жарить! Да я пальцем до нее не дотронусь. Жарьте сами, если хотите.

Чистяков засучил рукава и взялся за дело. Когда он нарезал мясо на куски, его взвесили; в нем оказалось полпуда.

Вера Хвалебова и Фроська принялись жарить его. Мясо было вкусное, но немного сладковатое; долго потом еще ребята вспоминали, как недостаточно прожарены были большие, сочные куски.

— Не надо было стоять над душой, — отвечала Фроська, — вот и дожарилось бы.

Тем и кончился этот день.

XVI. У костра

Когда рубанишь доску и разойдешься во всю, так что стружки ровными завитками побегут из-под руки, — непременно наскочишь на гвоздь. И если соберется команда в далекую прогулку на лыжах, — как на зло пригреет солнце, — и плакало твое веселье.

Так и тут. Все было готово к ночевке у костра; приготовлен был котел для каши, отвешены были крупа и сало, намечено место, — как вдруг хлынул дождь. На Кавказе дождь льет потоком; точно серая стена повисла вокруг дома. Сады и виноградники, что были за ручьем, исчезли; ручей забурлил и запрыгал, как взмыленный конь. Шум капель слился в ровный, оглушительный гул.

Только на третий день ребята двинулись в путь. Пошли одни мальчики, потому что перед уходом Александров сказал:

— На кой нам девчонки? Они только будут мешать!

Карасев и Елисеев с ним согласились.

— Только ныть будут. Незачем им идти.

— Они, как темно станет, все плакать начнут.

— Посмотрим, кто раньше заплачет.

— А ты, двухлемешная дура, молчи!

— На вот тебе, буду я молчать!

Мальчики решили идти отдельно, все почти были согласны с Александровым. Павлик и Ерзунов из кожи лезли, старались убедить ребят.

— Нам с ними никакого интересу нет идти, — стояли те на своем.

Мишка Волдырь хотел бы, чтобы Ленка пошла, но сказать об этом стыдился. А когда увидал, что Павлик и Ерзунов на стороне девчонок, осмелел.

— По-моему, пусть пойдут.

— Кок им в бок, пойдут! — разошелся Шурка.

Вера начала было говорить.

— Но, но, цыганка, затараторила!

— Катись!

— Катись колбаской по Малой Спасской!

Вера рассердилась не на шутку, даже ногой топнула.

— Хороши из вас пионеры будут! Дурошлепы вы, а не пионеры. Мы и без вас обойтись сумеем. Думаете, нам без вас костер устроить — слабо?

— Ишь ты! — ухмыльнулся Шурка, все еще намазанный вазелином.

— Рыжий, конопатый, бил бабушку лопатой! — ввязалась Лютикова.

Вера остановила ее.

— Вы, мальчики, крепко пожалеете об этом! — сказала она.

— Их ты, какая грозная!

— Дайте срок, поквитаемся, — отрезала Хвалебова, — Идемте, девочки.

— Ой, боюсь боюсь, меня цыганка украдет! — завизжал, как зарезанный, Шурка Фролов.

Мальчики зашагали по накалившемуся за день шоссе.

Ерзунов шел злой и молчаливый.

А Павлик отчитывал на все корки сперва Александрова, после него — лопоухого Корненку, а потом — Чистякова.

Темнота. Глубоко в лощине, где слаб ветер, черною стеною леса окружен костер. Лица ребят как будто натерты огнем. Над костром на шестах подвешен котел, — в нем варится каша.

Ребята молчат, насторожив слух.

— У-угу-гу-у-у-у, — воют шакалы.

— И противно же они воют, — говорит Мишка Волдырь, Шурка Фролов как-то по-особенному складывает руки и начинает подвывать шакалам.

— Брось! Итак сосет, — толкает его Мишка.

— Жаль, Николай Иваныч не пошел.

— Лучше бы дядя Сережа. Он с ружьем.

— Он без девочек не хотел.

В черной тишине леса слышится хруст, ближе и ближе.

— Кто-то идет, — говорит Чистяков, старательно помешивая кашу в котле.

— Хруп-хруп, хруп-хруп, хруп-хруп… — все ближе подходит шум.

Вот из-за деревьев показалась чья-то фигура. Рослый парень в кожаных туфлях-пóстолах подходит к огню. Это — пастух, что поблизости пасет коз.

— Кирюха! — радуется Корненко, — как ты нас нашел?

Пастух усмехается и садится наземь. Он обхватывает колени руками и смотрит в огонь.

— Ты не боишься шакалов? — спрашивает Корненко.

— Они человека не трогают. Вот кабан — другое дело.

— А здесь есть кабаны?

— Теперь нет. Говорят, в семнадцати верстах вверх по ручью у них водопой, — следы видали. А прежде были и здесь. Мы в голодные годы пять кабанов и двух медведей съели. Да вот, еще месяца за два до вашего приезда я сам одного утопил.

— Как утопил?

Охотник, если у костра разговор поведет, — непременно врать станет. Так ужу них повелось.

— Иду я лесом, один и без ружья, — говорит Кирюха — и вдруг на меня, посреди бела дня, туша как вырвется! Испугался я насмерть и задал тягу. А он за мной — как камень с горы.

— Большой был кабан-то? — перебил парня Чистяков.

— Здоровущий! Клычища — во! Я все сильней нажимаю, слышу — храпит за плечами. Я — вбок, и назад побежал. А он с разгону пролетел вперед, дал маху. Повернул, снова за мной, опять нагоняет. Опять я его таким же манером обманул.

— А ну, запнулся бы?

— Он бы меня в один миг смял. Только я бегаю прытко. Решил я его так к одному месту подманить — там обрыв крутой, а под ним вода. Только далеко туда, — ну, думаю, черта с два, догонишь! Пру это я — света не вижу. Две недели потом ноги болели.

— А кабан?

— Он в ярость вошел — чуть на деревья не налетает. Подлетел я к обрыву, ногу о сук пропорол, чувствую — кровь хлещет. А он по пятам— духом своим мне ноги обжигает. Эх, думаю, была не была! И в воду!

Ребята ахнули. Смолистый сук треснул и заиграл яркими языками.

— Нырнул я глубоко, и вбок, слышу — бух! — в двух шагах от меня пузыристым комом мой кабан туда же!

— В воду?

— В воду. Выплыл я, воду ему в сопатку хлещу; тут братишка мой подоспел, — как раз купаться пришел. Обрыв крутой, кабану не взлезть; а мы камнями наяриваем. Так и утоп.

— Так совсем и пропал? — ежась, спросил Мишка Волдырь.

— Зачем пропал? Мы его на берег выволокли, сколько дней потом свинину особачивали! Девять пудов — шутка ли?

— А не врешь ты? — спросил Ерзунов.

— Чего мне врать. Я тебе хоть завтра могу щетину его принести. Увидишь — в два вершка щетина.

Снова стало тихо. Где-то звонко и весело застрекотал сверчок.

— Не подгорела у тебя каша-то? — спрашивает Кирюха кашевара и тянет носом воздух.

— Маленько подгорела, — смущенно отвечает Чистяков.

— А то был у нас еще такой случай, — начал Кирюха, подсаживаясь поближе к котлу и вооружаясь большой деревянной ложкой. — Пошло нас человек двадцать ребят, — и железнодорожников, что на линии живут, и греков из Вишневки, собирать дикую черешню. Черешни здесь у нас в ущельях тьма, — поживете — сами увидите. Только дикие черешни высоки очень, собрать трудно. Вот мы и решили одну старую черешню свалить.

Она у самого обрыва стояла, так что ей жизни все равно был год-другой. А дерево громадное, с него одного ягод можно пуда два собрать. Только трудно так срубить было, чтобы в пропасть не упало. Случился тут черкес один, Ахметка. Ловко так он петлю на сук накинул, говорит — подрубайте с того конца. Рубили мы долго.

— Ну, — кричим, — Ахметка, берегись, как бы не раздавило.

Он в сторону за веревку тянет. Нет, дерево не идет. Еще глубже подрубили. Крякнуло оно, треснуло, стало опрокидываться, чуть Ахметку не подмяло. Зашумело сильно. Чуть упало, мы к нему. И вдруг из ветвей — медведь!

— Ух, ты!

Мы как завизжим — и бежать. Так никто и не видал, что с Мишкой сталося.

— И Ахметка убежал?

— Неужто нет?

— Чего ж это он на дереве сидел?

— Черешни обирал. Медведи до фруктов страсть как охочи, — ответил Кирюха, отваливаясь от котла.

— А я вот на кашу спец, — добавил он, ухмыляясь.

Тихо-тихо стало в лесу. Летучая мышь ломаным лётом пронеслась над костром.

XVII. Отважные охотники

Когда живешь на Кавказе, где в траве нет-нет, проскользнет змея, где по вечерам заводят песню шакалы, и дикие кошки таскают из курятника цыплят, — поневоле станешь охотником. Дядя Сережа в свободное от дежурств время с утра до ночи бродил по лесам с двустволкой, и ребята не отставали от него.

Самый храбрый из всех охотников — Шурка Фролов. Он запорол дикую кошку.

Дело было так.

Разыскал он где-то под кустом ржавый русский штык, длинный и трехгранный. Отточил его в иголочку и насадил на палку.

— Как по-твоему, Костя, этим штыком буржуйчика проколоть можно?

— Я думаю, можно, — отвечает Чистяков.

Ружье на плечо ходит Шурка гоголем и поет:

От Невы до Британских морей

Красная армия всех сильней!

И недаром поет: он даже приемы ружейные знает; потому что вместе с Чистяковым прожил больше двух лет при части ГПУ и даже в детском доме не расстался со своим старым шлемом.

Услыхал Шурка, что дикие кошки таскают в совхозе цыплят.

— Я, — говорит, — этому делу положу конец.

И сел караулить подле курятника.

Повезло ему, как никогда в жизни. Чуть стемнело— мимо курятника крадется кот — большой, серый, шерсть щеткой.

— Ах ты, гад ползучий! — крикнул Шурка и всадил в него штык так, что штык ушел в землю.

Кот как замяучит, как завизжит!

У Шурки руки ходуном ходят.

— Нужно, думает, приколоть получше, так — уйдет.

Выдернул штык, опять ударить хотел, только кот метнулся в сторону, будто его пружиной подкинуло, и пропал.

«Эх ты, растяпа, дикого кота упустил, — выругал себя Шурка — Все ребята смеяться будут».

Однако, штык ребятам показал.

Только приходит на утро молочница, что жила внизу у десятой версты. Молоко отмеривает и спрашивает тетю Феню:

— Не ваши это ребята моему Ваське бок ободрали? Может, и собаки, только собаки у нас все на цепях сидят.

Шурка услыхал это, слова никому не сказал. Только затылок поскреб. «Дурак я — подумал — дурак — сглуху поймал муху, кричу таракан».

Тоже завзятый был охотник Мишка Волдырь. Он специальность имел — на птиц охотиться. Все другое пропади-пропадом, а птицы нет. Еще дома, при отце, бывало, к корзине веревку привяжет, под край корзинки подставит колышек, и ждет синичек. Раз так целое лето ловил, одну синичку поймал, и та улетела.

А тут привалило ему счастье.

Бродил он по берегу, собирал ракушки; ракушки на море разные: белые, желтые, лиловые. Шел, уставившись в песок, а как глаза поднял — у самой воды стайка диких гусей. Перо в перо, — красавцы!

Идут вдоль берега, поклевывают рыбешку, что за ночь выбросило волнами.

Сердце у Мишки как екнет!

Лег на пузо, камень в руку, ползет.

«Видно, тихо я ползу — не слышат гуси», — радуется Мишка.

Шагов двадцать до гусей, не более.

Мишка едва шевелится, почти застыл; хлоп, хлоп, хлоп — снялись гуси с места, шагов на двадцать отбежали.

«Поторопился я некстати, — думает Мишка, — лучше я круг сделаю, из-за камня к ним подберусь».

Ползет Мишка, ползет, из-за камня выполз, хлоп, хлоп, хлоп, шагов на двадцать отбежали гуси.

«Неужто же я к ним не сумею подкрасться?»

Мишка к ним, они от него, Мишка к ним, они от него.

Схватил Мишка горстку камней, побежал в открытую.

Хлоп, хлоп, хлоп, поднялись гуси, полетели, сели на воду.

«Хоть бы одного подшибить!» — тосковал Мишка.

Камень за камнем, все впустую, — плывут гуси, плывут, уходит Мишкино счастье.

Уж и камнем не достать.

Сел Мишка, пригорюнился.

Вдруг баба.

— Ах ты, такой сякой, куда ты моих гусей загнал!

Лицо красное, концы платка — по ветру, в руке хворостина.

Стеганула Мишку по загривку, — хворостина — надвое.

— Пропали мои птичушки! Разве, к лодочникам побежать!

Подобрала баба подол, пустилась к рыбакам.

А охотничек — тягу, рад, что ноги унес.

Всего лучше охота была у Ерзунова.

Лопоухий парнишка, Корненко, решил ребят напугать. Спрятался он вечером под кустом, притаился, стал ждать, чтобы кто-нибудь подошел к кусту.

Как на счастье, вышли из дому Ерзунов с Гороховым половить светлячков. На Кавказе светлячки — летучие, чуть стемнеет — начинают летать с дерева на дерево, с ветки на ветку— будто ветер носит по темноте огненные снежинки.

Корненко подпустил ребят к самому кусту, а там как завоет.

— У-ух-уху-ху-у!

— Шакал! — шарахнулся в сторону Гундосый.

А Ерзунов в куст руку сунул, ухватил Корненку за вихры, и ну нахлестывать.

— Ах ты, шакалка проклятая! Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Бей шакалку! — завопил он на весь сад. — Ребя, я шакалку поймал!

Корненко струсил насмерть.

— Я — голосит, — не шакал! Мишка, кащей проклятый. пусти! Я не шакал! Я — Корненко!

— То-то! Так бы сразу сказал, — засмеялся Ерзунов. — Ведь я тебя мог до смерти убить.

Вот какие охоты бывают на свете.

XVIII. Клад

На море поднимались волны. Ветер крепчал, белые гребешки выбегали все дальше на берег, прилизывая песок и брызжа пеной. Сразу стало шумно, зашуршали камни, и в воздухе запахло соленым.

— Вылазь из воды, ребята, уже дома наверно пообедали! — крикнул Морской Комитет — Мишка Волдырь, натягивая трусики.

Тонкое полотно сразу промокло, прилипло, Мишке стало холодней прежнего, и он застучал зубами.

В стороне, шагах в двадцати, Верка Хвалебова и Фрося выскочили из воды и быстро стали одеваться.

— Черти! Век будут киснуть! Шурка, Александров, Костя, — выходи! Что там около тебя плавает, Пискля?

— Где? — оглянулся Корненко.

— Вон, справа, — да нет, нет, дальше!

— Бутылка!

— Кидай сюда, я ее камнями! — крикнул Щурка, вылезая на берег.

— Да нет, она запечатанная! — ответил Корненко; он уже ухватил бутылку и плыл к берегу.


— Ну, и фиг с ней, что запечатанная!

— В ней что то есть!

Все ребята повылезали на берег, сгрудились вокруг Корненки.

— Дай посмотреть!

— Она из-под квасу!

— Иди ты! Не толкайся!

— Пусти!

— Там бумага, трубкой свернута!

— Отбей горлышко!

— Дай, я отобью!

Шурка выхватил у Корненки бутылку и стукнул по горлышку камнем.

Стеклышки звякнули, Шурка выхватил из осколков листок бумаги, скатанный в трубку, — желтый, истлевший, плесневый.

— Что-то написано.

У Шурки захватило дух.

— Дай сюда!

— Порвешь!

— Читай, Волдырь!

Волдырь крепко держал листок. Шурка, Ленька, Александров, Костя и Корненко стиснули его со всех сторон.

— Наверно, с утопленника!

— Кораблекрушение, — уверенно сказал Костя.

— Здесь не прочтешь. Каракули, и почти букв не видно — выцвели. А вот ясно:

«…Меня взяли в плен турки… кто найдет — выкупите… по Новороссийскому… на 27 версте под грушей с отломанной…»

— Не пойму!

— Веткой!

— Нет, с отломанной верхушкой.

— Верно, верно, с отломанной верхушкой!

«…в ста шагах от верстового столба зарыта…»

— Тут совсем пятно. Больше не видно. Сгнила бумага.

У Мишки дрожали руки.

Все молчали.

— Дай мне посмотреть, — сказал Ленька. — Нет, больше ничего не видно. Ребята, я понял! По Новороссийскому шоссе! Это от нас десять верст!

Ребята оцепенели.

— Правда!

— Конечно!

— Там зарыты деньги!

— Мы его выкупим!

— Кого? Дурень!

Никто не заметил, как ушли Верка и Фрося. Никто не заметил, как полил дождь. Шурка Фролов бежал домой, прижав бумажку к своей костлявой груди. Корненко опередил его. На балконе стучали ложки, все сидели за столами.

— Мы нашли!.. — крикнул Корненко.

Больше он не мог говорить.

— Его взяли в плен турки! — крикнул Шурка, размахивая письмом.

— Что? Кого?

Ребята повскакали с мест.

— Под грушевкой зарыты деньги!

— Где? Где?

— На шоссе, около нас!

— Где?

— На 27 версте!

— Так это ж семнадцать верст!

— Нет, по шоссе десять!

Наконец прибежали Чистяков, Александров и Мишка Волдырь.

— Я с Ленькой кувыркался, еще тут Верка подплыла, потом мы нырять стали, а Волдырь кричит — бутылка! — захлебываясь, рассказывал Пискля. — Горлышко у нее засургучено, красным сургучом.

— Я бутылку — кок, — а в ней бумажка, — вставил Шурка.

— Идем копать!

— Где там! Сегодня не успеем!

— Десять верст!

— Нужно приготовить лопаты…

— Моя по первому!

— Моя по второму!

— По третьему!

— По четвертому!

Все лопаты были заняты. Шурке и Волдырю пришлось только по большому кухонному ножу.

Казалось, день никогда не кончится. Лопаты наточили — в блеск.

Утром, чуть рассвело, Шурка ткнул Чистякова в бок.

— Идем, пора.

Пошли Шурка, Чистяков, Корненко, Волдырь, Александров и Карасев.

Первых пяти верст не заметили. Потом стали понемногу приставать.

Александров сказал Щурке:

— Понеси, Фролов, немножко лопату.

— А копать дашь?

— У тебя ведь есть нож.

— Сам копай ножом. Понесу я тебе! ишь! — Шурка подмигнул Волдырю. — Холуев ищет.

— Чего ты…

— Знаю, знаю, нету, брат, холуев, — в семнадцатом году отменили. Дудки.

Наконец, 26-я верста, вон видна уж 27-я.

Побежали. Вот он, столб.

— Сто шагов!

Все пошли от столба в разные стороны, отсчитывая шаги.

Двадцать. Сорок. Пятьдесят. Восемьдесят. Девяносто. Сто!

— У кого грушевка?

— Вот! Вот! И верх обломан! Ей-ей, она — завизжал Карасев.

Все к нему.

Конечно, она — не иначе. Как раз под ней бугорок насыпан, вроде холмика.

— Рой, ребята!

Лопаты застучали о лопаты. Шурка и Волдырь толклись тут же со своими ножами.

Раз, раз, раз. Идет дело. Земля мягкая, рыхлая, лопата входит в нее, как в масло.

С поларшина глубины.

— Погодите, я влезу в яму.

Шурка взял у Корненки лопату, прыгнул в яму; двоим в ней не уместиться; копает один.

Минут десять — устал; работает Волдырь.

Однако! Уже добрый аршин!

Ребята устали. Промокли до нитки: пот в три ручья.

— Ну его, ничего здесь нет! — Корненко бросает лопату. — Вранье!

— А ты что думал, деньги сверху, в грязь кладут? Клад откопать — не шутка. У нас в деревне один чудак десять лет рыл, пока горшок с золотом нашел, — сказал Карасев.

Еще полчаса.

Вдруг у Шурки под лопатой что-то звякнуло.

— Есть, нашел! — крикнул он и сунул руку в землю.

— Гадина! Там стекло!

Он выдернул руку, по пальцу текла кровь.

— Опять бутылка! — крикнул Волдырь; осторожно вытащили из-под земли и из осколков пожелтевшую темную бумажонку, свернутую трубкой.

— Вот она!

— Читай скорей!

«Ройте на 22 версте у ручья, на запад от водопада 55 шагов под камнем».

— Здесь ясно.

— Больше ничего не написано.

— Что это он сразу не спрятал?

— Дурень! Чтобы верней было!

— Нисколько так не верней.

— Эта бумажка в воде не мокла.

— Вот кабы ту всю прочесть, это — да!

— Наверно, большой клад.

— Идем скорей.

Две версты прошли, сели отдыхать. Совсем измаялись.

24-я верста.

23-я верста.

22-я верста.

Водопад.

— Где запад?

— В той стороне.

— Солнце оттуда всходит, значит, напротив. Пятьдесят пять шагов.

Раз, два, три… девятнадцать, двадцать, двадцать один…

— Левей немного!

…пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…

— Где же?

— Мы неправильно взяли. Нам правей нужно. Пересчитали. За колючим кустом ежевики — плоский, широкий камень, на нем крест, врезан ножом.

— Здесь, конечно, здесь!

И земля рыхлая.

Рыли быстро десять минут. Потом пошло медленней. Очень устали.

Шурка трясется от волнения.

Сейчас найдут. Еще немножко. Еще удар, еще, еще.

Мягкая рыхлая земля, как будто недавно ее копали.

Скорей, скорей!

Ленька Александров и Пискля отдохнули и прыгнули в яму. У них дрожали руки.

Раз два, раз два, раз два.

Карасев сменил их. Его скуластое лицо стало красным, глаза налились кровью, на руках вздулись синие жилки.

— Есть!

На рыхлую кучу вместе с землею вылетела бутылка. Такая же, — зеленая, квасная.

— Опять записка!

Дзин!

Щурка, Чистяков, Ленька, Волдырь, Пискля и Карасев стукнулись головами.

Желтая, плесневая, истлевшая бумажка.

Почерком Верки Хвалебовой на ней написано:

«Будете без нас ходить к костру?»

XIX. Старый друг лучше новых двух

Ребята, на этот раз и мальчики и девочки вместе, — сидят у костра, и дядя Сережа рассказывает им о том, как ему случилось однажды попасться в медвежий капкан. Оставим их у костра и посмотрим, что делает в Туапсе курносый московский оголец.

В прибрежном морском песке живут червячки — бокоплавки, похожие на наших мокриц. Когда они подохнут и подгниют, они начинают светиться ярким голубым светом. Так, теперь, — каждая волна, выбегая на берег, оставляла на песке ожерелья немигающих огоньков. Ночь была темной, и потому весело и ярко светились в воде голубые искорки. Ласковые волны играли огоньками, перебрасывали их из стороны в сторону, то выносили их на сушу, то увлекали их вглубь. Огонек, уходя в глубину, бледнел и таял.

Рыбаки тащили из воды сети. До сетей было еще далеко, пока только мокрая черная веревка вытягивалась из темноты. Сеть тащили с двух концов, но людей у второго конца не было видно. Здесь же, около Кочерыжки, работало семь человек. Каждый из них, подойдя к самой воде, обвивал лямкой веревку сети, откидывался назад и, влегая поясницею в лямку, как лошадь влегает в хомут, медленно, по щиколотку увязая в песке, отступал назад, — шаг за шагом, покуда не приходил ему черед снова перехватывать веревку впереди товарищей.

Кочерыжка сидел у корзин с перемётами и насаживал мелкую рыбешку — феринку — на бесконечный ряд крючков, привязанных к длинной, смоленой веревке. Крючок сразу впивался в наживку, и упругий перемёт ровными кольцами ложился в пустую корзину.

Высокого роста, с плечами в косую сажень, крепко влегал в лямку статный парень и, перебирая струны балалайки, пел:

Ты скажи, моя дочка,

в кого ты влюблена…

И коренастая рыбачка, Маруська, которая, высоко подоткнувши подол, шагала вровень с дюжими хлопцами, туже натягивала лямку и подхватывала:

Я скажу тебе, мама,

в кого я влюблена…

Голубые фонарики в воде играли в ловитки и в пряталки, а Кочерыжка наживлял крючок за крючком, насаживал рыбку за рыбкой, и ровные кольца перемета заполняли корзину.

Люди с того конца подошли ближе, из воды потянулась черная паутина сети. Большой краб, растопырив лапы, бочком перебежал через край сети и плюхнулся в воду.

Люди стоят уже тесно, друг около дружки. Часть вошла в воду. Кочерыжка вскочил помогать.

Поднялся шум и плеск. В сети — трепыханье, как будто в бочке ожили и запрыгали. сельди. Это бросается скумбрия, — извивается, переливается серебром. В сети уже не вода, а прыгающий серебряный студень.

Но вот студень отяжелел, сеть выволокли из воды и стали насыпать рыбу в корзины. Скумбрия, бычки, случайная тяжелая камбала, похожая на сверкающую змею саргань, игла-рыба, чудные морские коньки, запутавшиеся в тине, барабулька, как будто облитая кровью, — чего здесь нет?


Поздно засыпает Кочерыжка под перевернутой вверх дном лодкой, накрывшись верным своим пиджаком. И скоро солнце, точно умытое, подымается из-за моря, обливая золотом берег и перетрясая в воде блестящие жаром червонцы.

Мишка Волдырь только что кончил таскать воду из ручья на кухню, когда к нему подбежала Нюшка Созырева.

— Мишка, а, Мишка, тебя тот мальчик зовет.

— Какой?

— Что с нами в поезде ехал.

— Кочерыжка! Где?

— Там на шоссе, у мостика.

Мишка пустился бежать по аллее.

Кочерыжка, бледный и запыленный, сидел на мостике и дожидался товарища. Когда он увидал Мишку, его лицо засияло: он крепко стосковался за две недели, прожитых в чужом городе, где у него не было ни знакомого лица, ни знакомой берлоги.

Друзья хлопнули друг друга по рукам.

— Есть хочешь?

— Еще как!

Мишка сбегал на балкон, пошарил в ящиках обеденных столов и вернулся на шоссе с целою грудою огрызков. У него было даже два куска сахара.

Ванька был очень голоден. Он ел долго, пока не устали челюсти, и все молчал.

После сухого хлеба захотелось пить, и мальчики спустились вниз, к ручью. Здесь, в тени, под кустом желтодревки, Кочерыжка стал рассказывать, как прожил две недели в Туапсе.

— Чудной город, — рассказывал парнишка, — совсем куцый город. Из конца в конец — полчаса ходу. И куда ни глянешь — всюду греки. Хитрый народ. В самый жар сидят на припеке, в шашки играют. Буржуев — тьма, все на курорт лечиться понаехали. Только подавать — не подают. Хорошо, шибзик один научил, где бамбуковые палки срезать.

— На что?

— Для гулянья покупают. По пятаку дают. Только ходить за семь верст, я не стал.

— А с чего жил?

— Я, было, у рыбаков устроился, помогать. Только тамошние ребята обиделись. Ты, говорят, нездешний, только зря у нас хлеб отбиваешь. Измутузили меня здорово. Уж и мутили! Три дня только я там пробыл. Потом к пастухам ушел. По огородам лазил, — огурцов очень много здесь.

Кочерыжка помолчал.

— Мне очень тут нравится. Главное— тепло. Я как будто и покрепче стал. Я теперь каждый год на курорт приезжать буду. А в море-то как хорошо купаться! Я на нашу Москва-реку и не посмотрю теперь. Мы, знаешь как, — мы с набережной, с мола — бух головой вниз. Две сажени.

— Неужто и ты прыгал?

— А что ж?

— Я все плавать никак не научусь. На спинке могу, и по-собачьи, а на распашку не идет.

Ребята и не заметили, как пришло время обеда. Александров, дежурный по столовой, зазвонил в привязанный к дереву буфер.

— Ну, ты здесь подожди. Я обед тебе как-нибудь спроворю.

Мишка Волдырь оставил своего приятеля одного. Тот лег на спину и тотчас же уснул. От Туапсе до Магри десять верст хуже других двадцати: дорога плоха.

Мишка сговорился кой с кем, — первым делом с Ленкой, Шуркой и Ерзуновым. Скоро все сидели на лужайке вокруг Кочерыжки, который, держа на коленях миску с лапшой и мясом, уплетал обед так, что скулы трещали, и тут же рассказывал про туапсинскую жизнь, про туапсинский детский дом и про то, как в порт зашли дельфины, и один из них хвостом стегнул женщину, которая далеко заплыла.

— У нас этих дельфинов — пропасть, — сказал Ерзунов. — Вчера близко-близко от берега четыре штуки проходили.

— Три, — поправил его Чистяков.

— Может быть, три, — согласился Ерзунов. Говорят, из них сало топят.

— У Кирюхиного отца целая жестянка дельфинного жира. Он, как рыбий жир совсем, — сказал Мишка Волдырь. — Говорят, хорошо на скоте ссадины залечивает.

Вечером Кочерыжка потихоньку пробрался к мальчикам в спальню и улегся вместе с Мишкой Волдырем. Когда дежурный руководитель Николай Иваныч обходил спальни, Кочерыжка незаметно скользнул под койку.

XX. Дежурство по кухне

Вышла Ленке очередь вместе с Фросей, Карасевым и Тоней чистить картошку. Кухня на свежем воздухе, дело идет быстро. Картошка — рада стараться, кувыркается под ножом и прыгает в звонкий бак.

— Костя-то как нас вчера напугал — говорит Тоня. — Он гнилушек где-то набрал, налепил рога, и глаза, и всю морду налепил, к нам в спальню залез и как завоет!

— Это он за сараем пенек нашел, — ухмыльнулся Карась.

— Гнилушки светятся, чисто черт! Страшно как, все девочки испугались, а Нюшка даже плакать начала.

— А у нас и слышно ничего не было, — удивилась Лена.

Фрося тыльною стороною руки откинула со лба прядку соломенного цвета волос и сказала:

— Я и голос его распознала, слышу — Костя, никто другой, а шелохнуться боюсь, не дышу даже.

— Я вот темноты боюсь, — тихо сказала Ленка. — У нас в спальне всегда свет горит, только лампа не в спальне, а в коридоре. Я проснусь, когда темно, и думаю, что это дверь закрыта. А потом вижу — это лампа потухла. Я тогда уже никак не усну. Все лежу и боюсь, и мне столько кажется…

— А вот Лютикова ничего не боится.

— Я прежде тоже не боялась, — сказала Ленка.

Шелуха завитыми червяками сползала с картошки и, скользя через нож, падала в корзинку.

— Я с того дня боюсь, когда брат умер. Мы тогда в Царицыне под мостом жили, в трубах. Я ночью проснулась, говорю Петруше — холодно мне. Он не отвечает. Я потрогала его, — спишь, Петрусь? А он мертвый.

Тоня вздрогнула.

— Отчего это он?

— Не знаю. Тиф, наверно.

Ребята молчали. У Ленки запрыгали руки, картошка выпала и покатилась по земле.

Тоня обняла ее.

— Не плачь.

С того дня Лена полюбила Тоню.

XXI. Веселый день

Шурка Фролов стоял с Чистяковым у козел и пилил дрова.

— Ишь, криводушное! И кто тебя выдумал? — бранился он, укладывая на козлы корявое, скрюченное бревно.

Чистяков работал не за страх, а за совесть. Крупные капли пота текли по его упрямому лбу, волосы на висках слиплись.

— Ну, и пекло! Восьмой час, а как жжет!

Шурке было и того жарче: руки и плечи все не заживали, он обжог их снова и теперь должен был ходить в рубашке.

— Фьють-ють, фьють-ють, фьють-ють, — подсвистывал Шурка в лад пиле.

— А что, если бы это была шея, а не полено, стал бы ты пилить? а?

— Если бы белого шея — стал бы, — ответил Чистяков.

Шурка Фролов с Чистяковым большие друзья.

Они сдружились еще, когда вместе жили при части ГПУ. С тех пор, как в детский дом попали, — держатся друг за дружку, как черт за Петрушку.

— Что, каргач, чья взяла? распилили тебя все-таки? — говорит Шурка, отбрасывая в сторону последний чурбак.

Взялись за новое бревнышко. Распилили. Только Шурка вдруг закричи:

— Чур, отвечать на пару!

— За что отвечать?

— Да ведь мы ходулю распилили, — она, небось, нужная! Дяденька вчера дрова привозил, она у него отдельно поверх дров лежала!

Костя струсил.

— Что ты! Чего ж ты ее на козлы клал?

— А ты чего смотрел? — засмеялся Шурка — Знай себе пилит. Баранья голова.

Костя осердился, плюнул и ушел.

Шурке — смех.

— Дрессированный! Костя! — закричал он ему вдогонку, — я пошутил!

Но тот даже не обернулся.

Мимо сарая, где держали кур и поросят, шмыгнули Мишка Волдырь и Кочерыжка.

Шурка окликнул их.

— Ребя, куда вы?

— В лес. Цоб-Цобе говорит, на горе ежевика поспела.

— И я с вами!

— Одень стукалки, искарябаешься, — сказал Мишка.

Шурка сбегал в чулан, выбрал из кучи деревянных сандалий пару себе по ноге и нагнал ребят.

— Это я-то искарябуюсь? — засмеялся он. — У меня ведь кожа, как у слона. Видал в Зоологическом слона? Вот такая самая у меня кожа!

Пошли по шоссе, но не к морю, а вверх, в гущу леса. Небо становилось синей и синей: красная крыша совхоза потонула далеко в зеленых волнах холмов. Воздух казался густым от треска цикад, задорный ветер порой налетал с моря и ударял наотмашь прямо в лицо; ветер пахнул солью, смоленым канатом и мокрыми парусами.

Кочерыжка неловко ступил, из под ног у него посыпался горячий песок, и два яичка, — маленькие и белые, — покатились вниз.

— Черепашьи яйца!

— Чур, на одного!

— А эти нам!

В ямке лежало еще два яйца.

Выпили, — Кочерыжка пару, Шурка одно и Мишка Волдырь одно.

— Чисто куриные!

— В Москве скажи кому, — ел черепашьи яйца, — не поверят.

— Факт.

Пошли дальше. Вырезали себе каждый по палке.

Шурка — кизиловую, Мишка — желтую, из желтодревки, а Кочерыжка по старой своей привычке — из орешника. Очень уж хорош орешник для палок, — прям, как струна.

Потом все палки побросали к черту. Нашли самшит, кавказскую пальму; он тверд, как кость, и так тяжел, что тонет в воде.

Весь нож искалечили, а обровнять не пришлось.

— Обровнять всегда успеем, — сказал Волдырь. — Зато самое кавказское дерево.

Острокрылые ястреба висели в небе, едва колышась, как змей на тугой бечевке. Тонкие крики их прорезали тишину и треск цикад.

— Глядите, ребя, телеграф!

Над узкой просекой с холма на холм в две струи текла проволока; широкой дугой опускалась вниз, где-то далеко долетала до второго столба.

Ежевики не нашли. Зеленой ягоды была пропасть, а спелой — ни одной, даром, что ребята обшаривали всякий куст.

Было за полдень, когда Мишка Волдырь вдруг насторожился.

— Никак нас кличут.

Прислушались.

— Ми-и-и-шка! Фроло-о-о-в!

— Это Корненко.

— Пискля!

— Мы ту-у-та! — надрывался парнишка.

Шурка сложил рупором руки и крикнул:

— Иде-о-о-м!

Полезли на гору. Корненко покатился вниз, им навстречу. Вот из-за листьев выглянуло его лицо, — сине-красное, густо вымазанное ягодным соком, — точь-в-точь, индеец.

— Мы сколько ежевики нашли! Невпроворот!

— Да ну!

— А кто там на горе?

— Все, и Николай Иваныч тоже.

— Давно пошли?

— Только почайпили и пошли.

— А здесь все неспелая.

— Там на горе маленькие кустики, на ник раньше поспела. Девчонки полные кружки понасбирали.

На лужайке — привал. Кто лежит, кто бродит, щиплет ягоды. Всюду миски и кружки с ежевикой. Николай Иваныч в растяжку на спине, нежится в холодке.

Ребята обступили. Ленка с полной миской, Костя с кружкой, Ерзунов с сеткой для бабочек и со склянкой у пояса.

— Мы с тобой на пару, — подмигивает Шурка Чистякову, набивая ягодой рот.

— Гляди, кого я поймал, — говорит Ерзунов Волдырю. — Большой павлиний глаз!

В склянке огромная мохнатая бабочка, в ладошку, серая с лиловыми глазками.

— Угу!

Красные хвостики галстука плетутся у Ерзунова на костлявой, загорелой груди.

Вокруг Николая Иваныча сгрудились ребята.

Шурка с Костей все уминают ягоды. Мишке с Кочерыжкой надоело, подсели к Николаю Иванычу.

— Пришел человек в магазин покупать шляпу, — говорит Николай Иваныч, — Выбрал, примерил. Сколько стоит шляпа? Пятнадцать рублей.

— Ого!

— А у него бумажка была в двадцать пять рублей. У хозяина нет сдачи. Послал к соседу, к портному, разменять. Тот разменял. Отдал хозяин шляпу и десять рублей сдачи, человек ушел. Только проходит полчаса, прибегает портной. Те, говорит, двадцать пять рублей — фальшивые. Вот они, гляди, на них знаков нет. Отдавай мне мои двадцать пять рублей.

— Вишь ты! И отдал?

— А как же иначе? Портной-то не виноват?

— Вот и вопрос, — сколько денег потерял шляпник?

— Двадцать пять и десять, — сказала Верка Хвалебова. — Тридцать пять.

— А шляпа?

Николай Иваныч засмеялся.

— С шляпой пятьдесят, — решил Александров.

— Так нет, ведь он за шляпу получил пятнадцать правильными, — смекнул Кочерыжка.

Николай Иваныч все молчал.

— Сами решите. А как толком обдумаете, так, что каждый за свои слова согласится отвечать, я скажу, кто прав.

Ребята ломали голову долго, и так прикидывали и эдак, все у них выходило по-разному. Про то, кто из них был прав, и как со шляпой дело решилось, я скажу в другой раз.

Когда порешили, сколько денег потерял шляпник, Николай Иваныч задал новую загадку.

— Из Москвы до Серпухова сто верст, — сказал он, откинув со лба свои черные космы. — Выехали в одну и ту же минуту из Москвы и из Серпухова два велосипедиста. Один проезжает в час 6 верст, другой — 4 версты. А у того, что выехал из Москвы, на носу сидела муха. И в ту самую минуту, как он двинулся в дорогу, она у него с носа снялась и полетела прямехонько к тому велосипедисту, что выехал из Серпухова. Села ему на нос и тотчас же пустилась назад, к носу московского. И так летала между их носами, пока они ее носами не расплющили.

— Вот так муха! — прыснул Мишка Волдырь.

— Муха эта, — Николай Иваныч перевернулся на другой бок, — пролетала в час 10 верст. Сколько верст пролетела муха?

— Ну, сто, сколько от Москвы до Серпухова! — тяпнул Павлик.

— Эх, ты! А она ведь взад и вперед летала!

— Нет, дай сочту, — сказал Ерзунов. — Сколько она в первый полет пролетела? Если бы до самого Серпухова, она бы в первый полет летела 10 часов. За 10 часов тот бы проехал четырежды десять—40 верст. Ей, значит, лететь надо было не все сто верст, а только 60. Она бы их летела…

— Так ты ведь считал, что она их 10 часов летела!

Тут Мишка Ерзунов сбился.

Верка, та даже палку взяла, и на ней Москву и Серпухов отметила, по ней пальцем полозила вместо мухи.

— И тут ответа я тоже не скажу, отвечу потом, только чур, не забегать вперед.

А потом Николай Иваныч задал третью загадку — про пироги.

— Вот, говорит, я с Нюшкой и Лютиком пошел гулять. У Нюшки было два пирога, у Лютиковой один, у меня ни одного. Погуляли мы славно, съели пироги поровну. И потом я за свою часть заплатил Нюшке с Лютиковой три гривенника. Как им эти деньги нужно было поделить?

— Пирогов-то сколько было? — спросил Кочерыжка.

— У меня два, у Лютиковой один! — выскочила вперед Нюшка.

— Ну, тебе два гривенника, ей один. Так, Николай Иваныч?

— А что сказал Николай Иваныч, — не скажу, ни теперь, ни потом не скажу. Эта загадка легкая.

— Пора домой, — сказал Николай Иваныч. — Эй, команда, домой!

Тут и пошли домой. Нюшка Созырева и Мурка Лютикова обменялись мисками с ежевикой, чтобы не съесть ее до дома.

Нюшка Муркину ежевику несет, у нее слюнки текут. Она и говорит Фросе:

— Фроська, дай ягодку!

— Ишь ты, шалавая, у тебя свои.

— Это не мои, это Муркины.

Так до дому ягоды целиком донесли. А дома смешали их вместе, размяли с водой, и вышло у них варенье.

XXII. Красный факел

СТЕННАЯ ГАЗЕТА № 3

ДЕТСКОГО ДОМА № 36, НА КАВКАЗЕ

г. ТУАПСЕ, 15 ИЮЛЯ 1924 г.[1]

НАША БОРЬБА

Мы, юные пионеры, недаром называемся младшими братьями и помощники комсомольцам, коммунистам, помогающие им в борьбе с темнатой и буржазией и вырабатываем из себя стойкую не побидимую силу, на которую возлагается довисти начатое дело старшими товарищами до конца. Ну нам пионерам трудно все это провисти в жизнь без участия всех пролетарских детей. При этом наша задача стараться лучше связаться с товарищами, живущими в капиталистических странах, где их эксплотирувает буржазия, сажает ихних родителей в тюрьмы, а также не дает им сплотиться в детскую коммунистическую организацию, стараясь разогнать и задурманить религиозным дурманом.

А тоже взглянем на положение нашей республики, где тоже не все воспитвуются с коммунистическим духом, где тоже отчасти властвует религиозный дурман.

И такой тормаз развитию всемирной органезации пионеры должны изжить. Но каким образом пионеры могут изжить этот тормоз? Да, очень трудно его изжить на западе и востоке и можно изжить тот тормоз только тогда, когда все пионеры дружной семьей изучат заветы Ленина и зазвучат агитации пионеров среди темного населения. Все пролетарские дети вписувайтесь в ряды пионеров и только тогда мы зажженный факел Ильичом осветим им все темные места земного шара и объединимся в мировую арганезацию юных коммунистов.

Павел Серединский.

СМЫЧКА С КРАСНОЙ КАВАЛЕРИЕЙ

Один раз мы с Костей стали купать ихних лошадей. Федор нам рассказал, что прошлый год он был чесовой и видит турецкую лодку, которая двадцать дней не могла пристать ни к какому берегу, потому что был не такой ветер. И все умерли с голоду, только было живых два и было много сукна и золота, которое они тишком везли в расею но умерли. И Федору дали награду 300 рублей и он послал брату строиться.

Потом мы принесли на кордон диких яблок и там Федор и другие красноярмейцы играли на гармони и плясали и я тоже плясал. А потом мы все приходили в казарму где у них был партейный уголок и военный уголок. Потом приходит их командир и начал говорить так: ребята, я вам скажу о Красной армии. Как мы находимся в ней, то и будем говорить о ней. Он сказал, потом начали ему задавать вопросы, как у вас между солдатами нет ссоры? Нет. Какая у вас бывает занятия? строевое, разбор ружья, газовая, политчас, ученье не грамотных, дежурство. После один красноармеец вышел и стал говорить: как я здесь научился читать и писать. Потом Волдырь спросил как стрелять с ружья и скоких частей состоит ружье. Красноармеец взял ружье и сказал: состоит она с 7 главных частей и показал какие части, потом принес клинок и про это сказал. Потом командир сказал — теперь вы нам скажите о своей жизни. И мы ему рассказали, что хочем все записаться в пионерах. Мы пели пионерские песни и после этого Федор познакомил нас с ихними лошадями. И вывили одну лошадь арабской породы и Федор начал говорить как ее можно узнать, сколько ее пищи, воды давать, надо понемногу и чаще, тогда у нее будет желудок постепенно переваривать пищу. Надо чистую, а то получится болезнь и дрг. Потом начал упражняться на лошади с клинком как рубить в бою и дрг. Потом мы кричали лозунг да здраствует смычка с красной кавалерией, построились и и пошли домой, где нас красноармейцы провожали и говорили мы придем к вам на спектакль.

Писал и составлял Ш. Фролов.

КАК МЫ ХОДИЛИ В ВИШНЕВКУ

Мы ходили в греческую деревню Вишневку. Там изоб нет а дома из тесу или из глины и около каждого дома сад и сушится табак. Он сушится двадцать дней. Мы с гречами не могли разговаривать и только смеялись. А потом мы походили, походили и стали играть во всякие игры, и сперва начали играть мы, а немного погодя осмеливались гречи и стали играть с нами вместе и тут же стояли их родители и смеялись над ними. Потом уже совсем привыкли играть и когда стали мы то да другое, говорим — ты желаешь записаться в пионеры, то они говорили хочем, и мы понимали, что они говорят хочем. Они показали нам шелк, как делается шелк. У них червяки прямо на дереве и потом они собирают коконы и парят и снимают шелк белый и желтый. Они дали нам орехи, у них называется фундук, и дали нам виноград. И мы когда уходили то запели интернационал, потому что у них тоже советская власть.

Карасев Сергей (Грачев).

ОБРАЩЕНИЕ К ПТИЦАМ

Птички вы меня не бойтесь.

Я ведь вам же не палач.

Ко мне в сад вы прилетайте,

раскрашу я вам калач.

Если где увижу сети,

или может западни,

прям пойду и растерзаю,

колочки будут одни.

Я же вас, малютки птички

буду холить и любить,

вы меня не бойтесь крошки,

я не буду вас губить.

Мы не будем вас бояться,

вас, хороших, мы людей.

Укрывайте нас от лютых

шалунов и палачей.

М. Ерзунов

МОРЕ

Пришла летняя пора,

невыносимая жара.

Тут морская уж волна

вся ребятами полна.

Все хохочут и шумят,

и ныряют и кричат,

то на берег вылезают,

то опять на дно ныряют.

Кто закапывается в песок,

кто ложится на осок,

на воде они же чутки

и плывут же, точно утки.

Посмотреть на ту потеху

оборвешь живот со смеху,

летней знойной же жарой

обсмеешься тут порой.

М. Ерзунов

ТАКИЕ НЕ ПИОНЕРЫ

Некоторые наши ребята не достойны имени пионера.

Пионер должен помнить, что он есть сын и ученик Советской Республики; он должен вводить в жизнь правила и задачи Ильича. А Шурка Фролов, Костя, Елисеев и Корненко ходят в туннель стыкаться с греками из Вишневки, и таким образом портят нашу смычку. Это не дело, товарищи. А когда вчера они шли домой из туннеля, они сбросили в море вагонетку, что стояла на линии. Вагонетка ржавая, но нужна рабочему классу и кроме того, когда красноармейцы с кордона купают лошадей, они могут порезать лошадям ноги и грудь, потому что вагонетка поломанная и острая.

Еще некоторые наши ребята выходят на шоссе, бросают вверх камни и ждут, на кого бог пошлет. Мы, пионеры, против этого невежества и темноты протестуем, потому что бог не существует. Вы должны перестать играть в на кого бог пошлет. Пора вам уже открыть глаза. Уже прошло семь лет.

В. Хвалебова.

НАША ЖИЗНЬ

Позволимо ли это, чтобы наша хозяйственная комиссия устраивала заседания в кладовой? Они там лижут сахар целыми горстками. Есть такие, что видали. К примеру, когда были черешни, хозкомиссия, между прочим, Фроська, целый день бегала из кладовой в уборную. Разве же позволимо так делать? Нет, товарищи, это не позволимо.

Ш. Фр.

В спальне у мальчиков, которая справа, завелось привиденье. Хоть привиденьев и нету, и мы в их не верим, но оно есть. Ночует оно у Волдыря под кроватью. Пора уже ему поставить койку и наделить порцию.

К.

Наши поросята, Тамара и Антон, поручены Косте Чистякову. Он целый день их моет в ручье, отчего они легко могут простудиться и даже умереть. Между прочим, они даже охрипли так визжат. Лучше бы он сам хотя один раз помылся, чем их мыть.

Фрося.

С Шурой Дорошиной ночью случилось, а Корненко с Александровым увидали мокрый матрац и стали ее дразнить. И до того додразнили, что она ушла в лес и пришла только поздно, когда уже выли шакалы, и все плакала, Довольно таки стыдно вам, как вы не понимаете, что это болезнь, а не смех. А еще большие.

Тоня.

РЕБУС


ШАРАДА

Первое — снежный ***

Второе — коровье **

Третье — не верх, а ***

Четвертое — буква *

А все теперь у нас,

Потом будет везде.

Редакция: В. Хвалебова, М. Волдырь, М. Ерзунов.

Рисунки: С. Карасев (Грачев), Л. Александров.

XXIII. Дедова хатка

В лесу заготовляли телеграфные столбы и возили их на буйволах к полотну железной дороги. Буйвол похож на быка, только он пониже и покряжистей. В полдень буйволовой работе конец: жарко ему, невтерпеж, и лезет он, — с телегой ли, без телеги, — в воду. Зайдет в море так, что только нос видать, стоит и жует жвачку, пока солнце не своротит с обеда.

Стрелочников сын, Федька, приставлен был днем смотреть за буйволами. Мишка Волдырь крепко подружился с Федькой, стал часто к нему приходить. Федька учит Мишку, как какую птицу зовут, каких змей бояться, где находить больших крабов. А Мишка ему про Москву рассказывает, про восьмиэтажные дома, про трамвай, про то, как Ленина хоронили, и какой тогда был мороз.

Одного не показал Федька приятелю, — а давно обещал, — дедовой хатки.

— Что же она такое, — дедова хатка! — спрашивал Мишка.

— Дай срок, увидишь, — отвечал Федька.

Вот, наконец, собрались ребята туда сходить.

Вышли из воды, натянули трусики; совхозский пес, Шарик, встряхнулся, обрызгал Мишку и вильнул хвостом. Федька, щурясь, пересчитал черные морды буйволов, лежащих в воде, и сказал:

— Ну, пошли.

Мальчики вскарабкались по скату наверх, на шоссе и быстрым шагом зашагали вдоль обрыва. Было жарко, и не хотелось разговаривать.

Справа, внизу, лежало море, точно гладкий кусок синего стекла. Белый треугольный парус прошел по синеве моря и исчез где-то далеко, в голубом небе.

— Вот мы и у перевала, — сказал Федька. — Так оно вдвое ближе, шесть верст. А по шоссе двенадцать. Петлит оно здесь.

Перевал был похож на седло — узкая дорога между двумя крутыми холмами. Осенью черкесы по ней возили из лесов в город каштаны. За перевалом ребята напились студеной ключевой воды и снова пошли по шоссе. Еще с версту, и они по узенькой тропинке свернули в лес.

Сразу со всех сторон к ним потянулись колючки.

— Ну, и дорожки. Не дорожки, а куриные рожки!

Федька уверенно шел вперед.

Было темно и пахло не то плесенью, не то грибами. Потом посветлело, и мальчики неожиданно вышли на поляну.

Посреди поляны стоял большой дом, сложенный из пяти цельных камней. Четыре камня — стены, пятый — крыша.

— Вот она, дедова хатка, — сказал Федька и сел на траву.

Мишка оторопел. Эти громадные, грубо отесанные плиты серого камня были так велики, что из одной только плиты можно было бы построить дом, одною плитой можно было бы вымостить целую площадь.


В передней стене внизу было прорезано круглое оконце. Шарик подбежал к дыре, сунулся внутрь, фыркнул и отскочил.

— Что внутри? — подумал Мишка.

Подошел, заглянул в дыру. Черною копотью покрытые стены, обугленные сучья на полу, — кто-то разжигал костер.

— Кто в нем жил? — спросил Мишка, ложась на траву подле Федьки.

— Этого никто не знает. У нас на Кавказе много таких хат, и никто не знает откуда. Учительша говорит, что это дольмены.

— Черкесы, наверное, знают, — сказал Мишка. Они ведь здесь давно.

— Ничего они не знают. У них про дольмены сказка есть.

Мишка даже привстал.

— Расскажи!

— Ладно, отчего ж.

В прежнее время здесь, на Кавказе, жили не такие люди, как мы. Здесь жили карлики и великаны. Одни — боколазы, в пять саженей росту, а другие — шибзики. Великан дуб вырвет, ощиплет, — вот ему и дубина. Целого буйвола он за раз съедал. А карлики на зайцах верхом ездили.

Великаны были глупый народ, а карлики — продувные. Карлики себе из веток плели хибарки, а великаны не придумали, просто на ветру жили. Где вечер захватит, там спать лягут.

Вот раз карлики решили великанов облапошить. Приходят к великанам и говорят.

— Здравствуйте, дорогие товарищи. Вы вот очень плохо живете. Нам вас очень жаль стало. Мы вас научим, как построить себе хаты. Мы вам серого камня дадим и все покажем, как и что.

Великаны рады. Говорят:

— Мы очень согласны. Покажите, где ваш камень.

Карлики забегали туда-сюда.

— Вот, — говорят, — здесь у горы нужно верх обломить, там наш камень спрятан.

Великаны потрудились, отломили верх у горы, кого-то из хлопцев даже пришибли. А карлики на зайцев поседали, туда-сюда ездят.

— Хорошо, говорят, хорошо. Теперь надо гору разбить на пласты, а из пластов повыломать плиты.

Великаны так и сделали. Сперва не могли, а потом смогли. Камня наворотили — пропасть.

— Ну, говорят, малыши, покажите, как хаты делать.

А те с зайцев повскакали, вокруг камней бегают, лопочут, руками машут.

— Так вот и так. Нужно чтобы четыре стены и одна крыша. А в одной стене нужно оконце, чтобы светло было.

Великаны еще потрудились, и поставили хаты: четыре стены, крыша и оконце.

Совсем уморились.

Карлики на зайцев — скок, в дыру — гоп.

— Ничего, говорят, хаты добрые. Вот только здесь и здесь дует. Поправить нужно.

Великаны поправили.

— Что — говорят — готовы хаты?

— Готовы.

— И можно нам жить в них?

— Можно. Нам на вас камня не жалко.

— Как же нам в хату войти?

Карлики опять возню подняли.

— Батюшки! Двери-то мы и позабыли! А в окошко вам не войти. Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! — головами качают, будто жалеют. — Очень — говорят— у вас рост негожий. Теперь только одно можно сделать. Подите, спрыгните вон с той горы, станете нашего роста, сможете в хатах жить.

Великаны пойди и спрыгни с горы.

Упали с горы и разбились насмерть. Ни одного в живых не осталось.

А карликам — смак, им досталися хаты. Так они, в них и жили, прямо на зайцах в окошки лётали.

— А куда потом делись? — спросил Мишка.

— Вот чудак! Куда делись! Их-то и не было никогда. Это так, чтобы складно было, говорится.

— А я думал…

— Думал, думал. Идем домой, Волдырь, а та жара спадет, буйволы по берегу разбредутся.

Мишка сколько шел домой, все про дедову хатку думал. В воротах повстречал Ленку с Тонею. Подружки шли в обнимку.

— Эх, Мишук, где ты пропадал! — укорила его Ленка. — К нам тут из Туапсе детский дом приходил. Хорошо, как они песни поют. Весь день пробыли.