Византийский Ковчег | История — наука о людях

История — наука о людях

218
8 минут

Истории нет. Есть биографии.

Р. Эмерсон

 

«История отдельных лиц стала превращаться в безликий рассказ о массах... Историки впали в крайность. Вместо героев-одиночек стала изучаться жизнь определенных слоев населения. Восторжествовало что-то аморфное, безликое, усредненное». История — наука о людях. А суть человека — его духовное, нравственное начало. Именно его, именно об этом то и забыли нынешние историки.

Быть может, не совсем точно воспроизвожу, но примерно так писал в своем дневнике талантливый историк Александр Александрович Зимин. Но он был прав; причем, не знаю, подозревал ли, что слова его будут актуальны и сегодня, спустя двадцать пять лет после его смерти.

К началу третьего тысячелетия историческая наука пришла в расстроенных и растрепанных чувствах, в очередной раз, переживая кризис — кризис жанра, стиля и не востребованности своих трудов потенциальными читателями. Его — кризиса — корни уходят в «легендарную» уже советскую эпоху.

Тогда не стоял вопрос: что писать и как писать. Слишком глубоко в исследовательские «споры» въелись марксистские методологические подходы, очень прочно вошла в сознание исследователей стройная схема изложения материала: обязательность ссылки на «классиков марксизма», цитирование генсеков советской компартии, подчеркивание — к месту и нет — классовой борьбы как «движущей силы общественного прогресса», критика буржуазной историографии и эмигрировавших из страны отечественных историков (под сим скрывалось элементарное идеологическое кликушество). Обычным делом было развешивание ярлыков — «наши и ненаши» — свойственно для любого исследования, будь то «Борьба партии против...» или «Борьба партии за...». Венчал исторический труд список «использованной литературы», выстроенной по строгому исследовательскому «ранжиру» — труды классиков марксизма-ленинизма, документы КПСС и прочее и прочее.

От подобной изначальной заданности у любознательной публики «сводило» скулы. Да и читателей у подобных исторических произведений практически не было, кому интересны «труды» со стандартными названиями: «Деятельность партийных организаций в...», «Роль В.И.Ленина в...», «Великий Октябрь и...», «Нерушимый союз рабочего класса и трудового крестьянства...», «Ленинская национальная политика...», «...в условиях развитого социализма», и так далее и тому подобное.

Но наличие (и уж тем более количество читателей) мало интересовало советских гуманитариев. А потому огромные тиражи монографий (как индивидуальных, так и коллективных), сборников статей, журналов, альманахов и проч. практически не находили своих читателей и распределялись по библиотекам и научно-исследовательским институтам — по разнарядке, где они сиротливо стояли на полках, покрывались слоями пыли (думаю, что любой библиотекарь подтвердит мои слова). И до сих пор в научных институтах можно лицезреть монографии, выпущенные в 1960-х, 1970-х и 1980-х годах (некоторые с трогательными надписями авторов к друзьям и коллегам), но так и оставшиеся с неразрезанными страницами.

Исследователи «варились» в собственном соку, подобная ситуация многих (но далеко не всех) устраивала: приличная зарплата в обмен на определенное количество откровенно конформистской «исследовательской» литературы (которая служила весомым аргументом — количественных - показателей деятельности научных институтов). Диссидентов от истории выдавливали из однородной массы: даже самые невинные из них — А.М. Некрич, П.В. Волобуев, вынуждены были покинуть исследовательское поле (некоторые — и страну, величие которой оплачивали собственной кровью на фронтах Второй мировой войны).

Историков (порой противостоящих друг другу в своих мировоззренческих позициях), умеющих сочетать исследовательский академизм с легкостью пера и доступностью языка, можно было сосчитать по пальцам: Н.Я. Эйдельман (которого в отместку за популярность, в том числе и на Западе, не приняли на работу в Институт истории), В.С. Пикуль (представитель иных взглядов на историю и общество, чем предыдущий исследователь, но также владеющий пером; его книги и творчество с порога отвергалось мэтрами от науки, корпящими над скучнейшими трактатами), Е.В. Тарле (один из самых читаемых — до сих пор — академических авторов) и немногие другие. Они умели писать, их труды переиздавались миллионными — даже тогда — тиражами, но не это главное, их читали, их имена были «на слуху» по всей стране: от Владивостока до Бреста, от Ашхабада до Мурманска. И последнее вызывало глухое недовольство, прикрываемое обвинениями в «профнепригодности», односторонности и предвзятости.

События, происходившие в стране начиная со второй половины1980-х годов можно сравнить разве что с «ударом обуха по голове»: осознание собственной ненужности далось тяжелее всего (для некоторых и до сих пор — modus vivendi).

Стоны обиженных историков долго не оставляли в покое российского обывателя: еще бы, гуманитариям всегда казалось, что они — интеллектуалы, требующие к себе исключительного внимания.

«Я — гений», — такова сентенция тех, кому не давали спать лавры Н.Я. Эйдельмана и А.А.Амальрика (меньше всего думающих об ученых степенях и званиях), тех, кто ненавидит политиков, «отпустивших» историков «в свободное плавание»: каждый должен получать по своим способностям и уму, а не по количеству академических дипломов.

«Я — гений», — такова сентенция тех, чья любовь к «либералу» Ю.В. Андропову вполне объяснима (о чем, не стесняясь, открытым текстом заявляют на российских и международных форумах): он — сторонник «твердой руки» и «отеческого» контроля за наукой.

«Я — гений», — такова сентенция тех, кто, подобно одному из героев И. Ильфа и Е. Петрова, никогда не работал — ни головой, ни руками, так как труд помешал бы им размышлять о судьбах русского общества и будущем страны...

Последнее десятилетие историческую науку охватила другая напасть. Прилавки книжных магазинов завалены литературой, на страницах исследований кипят необузданные страсти, ставятся интереснейшие проблемы, приводятся извлеченные из небытия факты, имена и события, «соревнуются» в превосходстве разнообразные стили и подходы, школы и направления. Но вот незадача, опять мало покупателей и читателей. Интерес к прошлому (пик его пришелся на конец 1980-х годов) вновь практически на нуле.

На наш взгляд, дело в новом кризисе; поразившем историческую науку — нежелание искать точек соприкосновения с читателем и общего с ним языка, исследовательский снобизм, превалирование принципов: «не я для читателя, а читатель для меня» и «пусть читатель до меня дорастет». Под маской высоколобости историков и напускной словесной пышности кроется неумение изложить («перевести» с русского языка на понятный) свои мысли (если они вообще есть). Многие книги стоит продавать с «нагрузкой» — словарем иностранных слов, без которого разобраться в иных исследовательских словосплетениях просто невозможно.

Масла в огонь подливают стремления — вновь — разделить историков на «чистых и нечистых», но уже по принципу: «социальный историк» (те, кто мнит себя специалистом в области ментальности и истории общественной повседневности, особенностей эволюции индивидуума и его воздействия на социальную массу) и прочие, именуемые неудобоваримо — «тоталитаристы» (те, в чьем ведении остаются вопросы партийной и социальной борьбы, существование государства и его взаимоотношения с обществом).

Все бы ничего, градация исследователей — процесс для отечественной науки привычный, но... Социальные историки — последователи американских и западноевропейских «ревизионистов», тех, кто рассматривал прошлое в ракурсе так называемого «человеческого фактора» (здесь — дань моде, стремление пойти по следам ряда западных коллег), «леваков» от науки, нещадно критикующих политиков и государственных мужей, но и эксплуатирующих их, не забывающих вытянуть у них очередной грант — на собственные исследования, а также бывшие — отечественные — критики буржуазной историографии (и «левой» и «правой»), адепты «нерыночного выбора». Социальная история — ныне выгодная вещь, исследования в этой сфере сулят огромные материальные возможности, в первую очередь за счет получения грантов из всевозможных зарубежных «левых» фондов, тех самых, которые еще вчера «стирали» в пыль за «антисоветский характер».

Социальные историки — непримиримые борцы со своими оппонентами — тоталитаристами (нынешними, постперестроечного разлива антисоветчиками и «примкнувшими» к ним политологами и государствоведами — из плеяды бывших историков КПСС). Споры ведутся, зачастую, по принципу «сам дурак»: взаимные оскорбления, хлесткость характеристик, развешивание ярлыков, никому не нужные споры, самовосхваление, мелкая месть. Отсюда и появление работ, все содержание которых сводится порой к пустопорожним рассуждениям о «некорректности» оппонентов.

От всего этого хочется «вымыть руки».

Социальная история — история обезличенных масс (неких Ивановых, Петровых и Сидоровых), тогда как история общества и государства — история конкретных судеб — композитора П. Чайковского, иконописца А. Рублева, писателя А. Чехова, поэта Н. Рубцова, конструктора М. Калашникова, философа Г. Шпета, хлебороба Т. Мальцева и многих, многих других... И это только первый ряд, а за ним — второй, третий и далее, бесконечность конкретных имен и судеб... У каждого из них была своя семья: родители — дети, сестры — братья. Каждый продолжал свой род. Наша книга о ниточках, связывающих детей и родителей, внуков и прадедов...

Для чего пишу все это? А для того, чтобы не вышло, как в той песне: «От героев былых времен, не осталось порой имен...» Многое, к сожалению, утеряно. Но восстанавливая по крупицам связь времен, мы в состоянии сохранить имена, судьбы, деяния...

Наша история так богата, богата на имена, события и факты, излагая которые, раскрывая скобки и заполняя лакуны, реально поведать нашему читателю о давно ушедшем времени.

«Почти каждый из очерков автор начинает как историк, отправляющийся в архив, отыскивающий документы, доказательства... Однако обидно было бы ставить точку там, где живой разговор только начинается; странно было бы сухим и строгим изложением ограждать мысль от чувства, героев от потомков, науку от словесности», — так писал Натан Яковлевич Эйдельман, удачно сочетавший строгость исторической науки с легкостью изложения материала.

Хочется просто повторить: чтобы понять, что история — это, прежде всего, жизнь конкретных людей (именно они и делали историю), мы должны, просто обязаны, хотя бы одной строкой поведать об их жизни...

 

© Телицын В.Л., текст, 2020